Из ванной доносился шум воды. Я смотрела на закрытую дверь и думала: «А что, если всё это — афера? Если завтра придут её „друзья“ и ограбят? Если она вообще не беременна, а это подушка? Если…» Фантазия разгуливалась, как могла.
Но стоило ей выйти — волосы мокрые, закрученные в смешной пучок, в моём халате, который оказался ей велик, — как все подозрения рассыпались. Она была слишком растерянной, слишком настоящей.
— Вам спасибо ещё раз, — сказала она, неловко притягивая пояс халата. — Я… не привыкла, что люди просто так… просто… помогают.
— Спать пора, — отмахнулась я. — Будешь ещё благодарить — выгоню обратно на трассу.
Она испуганно округлила глаза, а потом поняла шутку и несмело улыбнулась. Улыбка у неё оказалась такой тёплой, что в комнате сразу стало светлее.
Ночью меня разбудил странный звук. Не сразу поняла, что именно — вроде бы тихие всхлипы. Я вышла в коридор. В комнате, где спала Лера, горел слабый свет настольной лампы. Дверь была приоткрыта.
Я осторожно заглянула. Лера сидела на диване, обхватив руками живот, и беззвучно плакала. Слёзы катились по щекам, падали на одеяло, но она даже не вытирала их.
— Болит? — спросила я шёпотом.
Она вздрогнула, быстро стерев слёзы ладонью.
— Нет, простите, я вас разбудила… Всё в порядке.
Но по тому, как дрожали её пальцы, было понятно — не в порядке совсем.
— Так, — решительно сказала я, заходя в комнату. — Если хочешь — можем поплакать вместе. У меня тоже поводов хватает. Но если это что‑то серьёзное — едем в больницу.
Она покачала головой.
— Не хочу в больницу. Я… боюсь, что меня там найдут.
— Кто «они»? — спросила я.
Она подняла на меня глаза.
— Отец. Его люди. Там всё под ними — клиники, врачи, полиция. Я уйти смогла только потому, что они расслабились. Им казалось, что я никуда не денусь. А я…
Она вдруг выпрямилась, глядя на меня неожиданно твёрдо.
— Я не позволю, чтобы моего ребёнка забрали. Ни за что.
У меня внутри всё сжалось.
— Они хотели, — она снова обхватила живот. — Сказать, что он будет в лучшей семье, с лучшим образованием, а у меня будет хорошая жизнь… без него. Но… — Она покачала головой. — Я не могу. Лучше на вокзале, лучше в общежитии, где угодно. Только бы с ним.
Тогда я впервые подумала, что за «мир», из которого она сбежала, если там матери объясняют, что ребёнок — это то, чем можно торговаться.
— Ложись, — тихо сказала я. — Утром поедем в женскую консультацию, но не по прописке. Есть у меня одна знакомая врач, в другой район переехала. Без фамилий и звонков. Разберёмся.
— Зачем вы это делаете? Вы же меня не знаете, Ольга…
— Может, — ответила я, поправляя ей одеяло. — Но кое‑что уже знаю точно. Ты — единственный человек в этой истории, кто думает о ребёнке, а не о своём мире. Этого достаточно.
Она закрыла глаза. Я посидела рядом ещё пару минут, слушая её неровное дыхание, а потом вышла, тихо прикрыв дверь.
