Я переживала, звонила по старому номеру, но он был отключён. Первые месяцы ещё надеялась, что она объявится. Потом — просто научилась жить с этим маленьким, но ноющим вопросом внутри: «Где они? Всё ли у них хорошо?»
А потом пришли мои беды. И им оказалось некогда оставлять мне пространство для чужих историй.
Сначала закрыли школу, где я проработала двадцать восемь лет. Оптимизация: здание продали под бизнес-центр, детей развезли по другим районам, учителей — кто куда. Мне предложили полставки в школе на окраине, с трёхчасовой дорогой в одну сторону. Я отказалась — не от хорошей жизни, просто понимала, что не вывезу физически.
Нашла подработку в бухгалтерии малого бизнеса, потом ещё одну. Но оплачиваемые часы всё равно сокращались, а цены росли.
Потом заболела. Сначала — просто слабость, синяки под глазами, отдышка. Списывала на возраст и усталость. Но однажды на лестнице у меня закружилась голова так, что я села прямо на ступеньках. Соседка вызвала скорую.
Диагноз прозвучал как приговор: онкология. К счастью, стадия ещё позволяла бороться, но лечение требовало денег и сил. Силы были под вопросом, деньги — под большим.
Дочь сказала по телефону:
— Мам, мы с Сашей ипотеку тянем, двое детей. Поможем, чем сможем, но ты же понимаешь…
Я понимала. У каждого своя жизнь.
Часть лечения покрывала страховка, что‑то — квоты, но на лекарства, обследования, дорогу уходило всё. Я продала дачу — ту самую, где когда‑то сажала клубнику и мечтала встречать старость среди яблонь. Слёз не было: организм экономил влагу. Оставалась только квартира — та самая двухкомнатная, ставшая за годы единственной опорой.
И тут меня настиг третий удар.
В один из дней, возвращаясь из стационара, я нашла в почтовом ящике уведомление от банка. Сухой официальный язык сообщал, что в связи с просрочкой по кредитной карте долг вырос вдвое, начислены пени, и, если в течение месяца не будет произведена оплата, банк оставляет за собой право обратиться в суд и наложить арест на имущество.
Кредитка… Я оформила её два года назад — «на всякий случай». Этим случаем стала моя болезнь. Таблетки, которые нельзя было ждать по льготе, обследования, которые надо было пройти срочно. Я думала, что потихоньку погашу долг, когда подработаю. Но подработки становилось всё меньше, а трат — всё больше.
Я пошла в банк, объясняла, показывала справки, писала заявление о реструктуризации. Сотрудница с безупречным маникюром кивала, щёлкала мышкой, говорила: «Мы вас понимаем, Ольга Николаевна. Но есть условия договора. Вы же его подписывали». Сочувствие в глазах не отменяло того факта, что система была сильнее.
Через месяц пришло письмо из суда. Ещё через два — исполнительное производство. Квартира, в которой я прожила сорок лет, вдруг стала строчкой в списке имущества, подлежащего оценке.
— Мам, — осторожно сказала дочь по телефону. — Может, ты переедешь к нам? Квартиру продадим, расплатимся с долгами. Будем жить впятером. Тесно, зато вместе.
