Она промолчала. Машина гудела, трасса тянулась бесконечной лентой, фонари мелькали, как кадры в старом фильме. Минуты через три она вдруг сказала негромко:
Я не спрашивала «кто» — это было и так понятно.
— Куда? — задала другой вопрос.
— Никуда, — ответила она просто. — Сказали: «Дальше сама как хочешь».
В горле у меня стало сухо. На секунду я представила свою дочь Ирку, беременную, мокрую, на трассе. И — себя, закрывающую перед ней дверь. Меня замутило.
— И что ты планируешь делать на вокзале? — спросила я, стараясь говорить ровно.
— Там тёпло, — Лера пожала плечами. — А дальше… Там видно будет.
Я хотела прочитать ей лекцию, сказать, что беременной в её срок нужен врач, наблюдение, нормальные условия. Но вовремя прикусила язык. Мир и так уже достаточно на неё наорал.
— Муж где? — осторожно спросила я.
Она вздохнула. Вздох был старше её лет на двадцать.
— Нет мужа. Есть человек, от которого ребёнок. Но в его мир я не подхожу. И ребёнок — тоже.
Фраза «в его мир я не подхожу» зазвенела в голове отдельно. Не «не любит», не «ушёл», не «подлец». Именно — не подхожу в мир.
— Богатый? — вырвалось у меня.
Она усмехнулась уголком губ.
— Очень. Но дело даже не в нём. Там другие правила. Там всё нельзя, если не через их разрешение. Даже беременеть.
Сказано было без истерики, ровно, почти по-деловому. Так люди говорят о чужих странах, в которых им не суждено жить.
Я свернула на объездную, уже понимая, что на вокзал я её не повезу. Но решение ещё не оформилась в слова.
— Давай так, — сказала я. — Поехали ко мне. Переночуешь. Помоешься, поешь. Утром уже решим, что дальше. На вокзал ты всегда успеешь.
Она резко повернула ко мне голову:
— Вы… вы меня не знаете.
— Да, — кивнула я. — Не знаю. Но мимо беременной девчонки на трассе проехать не могу. Возраст не тот. Совесть не позволит.
Она молчала так долго, что я уже приготовилась к отказу. Но потом едва слышно произнесла:
В этом «спасибо» было столько недоверия и растерянности, что мне самой стало неловко. Как будто я предложила ей не диван на одну ночь, а подписала указ о помиловании.
Дома я накормила её супом, который сама уже ела третью ночь подряд. Она всё время извинялась — за то, что много ест, за то, что намочила коврик в коридоре, за то, что занимает мой диван. С таким успехом она бы ещё и за то извинилась, что дышит.
— Хватит, — не выдержала я. — Ванна там, полотенце чистое на дверце. Всё, марш греться.
Она послушно исчезла в ванной, а я, присев на табуретку на кухне, вдруг поймала себя на том, что дрожу. Страх, усталость, неожиданная ответственность — всё свалилось кучей. В доме давно не было чужих людей. Муж умер шесть лет назад, дочь живёт отдельно. Я привыкла к своему одиночеству, к тихим вечерам с кружкой чая и книгой. И вот — в комнате сопит беременная девчонка, у которой нет «куда».
