Я представила: двухкомнатная у них, дети, зять, эта вечная теснота, очереди в ванную, чужие привычки. Я, больная, зависимая. И — исчезновение того места, где каждый уголок знает меня. Где ещё слышен смех моего давно умершего мужа.
— Подожди, — сказала я. — Давай не будем спешить. Я ещё попробую что‑то придумать.
«Что‑то» не придумывалось. Я ходила по кабинетам, писала заявления, искала бесплатного юриста — нашла студента-практиканта, который только разводил руками: «Здесь всё чисто с их стороны. Единственный вариант — договориться с ними о добровольной продаже квартиры, тогда что‑то останется».
Ночами я не спала, прижимаясь щекой к шершавой стене и шепча: «Прости. Я не смогла тебя сохранить». Стены молчали.
В тот день, когда позвонил судебный пристав и назначил дату приезда оценщика, я решила, что дошла до дна. Лечение я почти закончила, но сил бороться больше не было. Стоя у плиты, глядя на закипающий чайник, я вдруг поймала себя на мысли, что мне всё равно, где умирать. В этой квартире или в тесной комнате у дочери.
Именно в этот момент в дверь позвонили.
Звонок был настойчивый, длинный, как будто человек по ту сторону не сомневался, что имеет право вломиться в мою жизнь. Я машинально взглянула в глазок — и сердце сделало сальто.
В подъезде стоял высокий мужчина в дорогом тёмном пальто. Не из наших, не местный. Таких видно сразу. Рядом — двое широкоплечих в чёрных куртках, с теми самыми лицами, которые не задерживаются в памяти, но производят впечатление. Машина под окнами — чёрный «Майбах», блестящий, как чужая жизнь.
— Ольга Николаевна? — спросил мужчина, увидев, что дверь чуть дрогнула.
Голос у него был низкий, спокойный, с каким‑то странным металлом.
— А… вы кто? — спросила я, не открывая.
Он достал из внутреннего кармана кошелёк, раскрыл — там блеснула какая‑то карточка, но я не успела разглядеть.
— Меня зовут Валерий Сергеевич, — сказал он. — Мне нужно с вами поговорить. Это касается девушки по имени Вероника. Пять лет назад вы подобрали её на трассе.
У меня внутри всё оборвалось. Имя «Вероника» за эти годы я слышала только во сне. В реальности оно не звучало.
— Я… не понимаю, о чём вы, — попыталась я сохранить видимость спокойствия, но голос предательски дрогнул.
Он, похоже, это услышал.
— Прошу, — сказал он тише. — Откройте. Это очень важно. Для вас — тоже.
Слова «для вас — тоже» прозвучали как-то… опасно.
Я медлила ещё секунду, потом сняла цепочку и открыла дверь.
Валерий Сергеевич прошёл в квартиру так, как входят люди, привыкшие к пространству и власти, но при этом — с уважением к чужой территории. Огладил взглядом тесный коридор, старый ковер, полку с книгами. Охранников оставил у двери, жестом показав им, чтобы не заходили.
— Разувайтесь, — автоматически сказала я. — У меня ковёр.
Он неожиданно улыбнулся краем губ — будто такой бытовой приказ давно ему никто не давал — и послушно снял дорогие кожаные ботинки, остался в чёрных носках. Пальто повесил на вешалку сам, не ожидая помощи.
