Мы прошли на кухню. Я предложила ему чай — так учили мама и жизнь: прежде чем ругаться или радоваться, людей надо напоить. Он согласился с тем же спокойствием, как будто пил чай на чужих кухнях каждый день.
Пока закипал чайник, тишину нарушал только его пристальный взгляд. Он изучал меня — моё лицо, руки, тонкую повязку на голове, скрывающую редеющие после химии волосы. Этот взгляд был не брезгливым, не жалостливым — скорее оценивающим, как у хирурга, смотрящего на снимок.
— Вы нашли Леру? — не выдержала я, первой нарушая паузу. — С ней всё в порядке?
— Давайте по порядку, — сказал он. — Да, я её отец. Точнее… — он криво усмехнулся. — Биологический отец и по документам тоже. Олигарх, как любят писать в газетах. Владелец холдинга, списка активов и набора грехов. Но это не главное.
Слово «олигарх» он произнёс с такой усталой иронией, будто речь шла не о власти, а о диагнозе.
— Для меня главное — что пять лет назад какая‑то незнакомая женщина забрала мою беременную дочь с обочины дороги. Дала ей кров, отвезла в больницу, помогла ей и… моему внуку выжить. — Он посмотрел на меня пристально. — Это были вы, Ольга Николаевна. Верно?
— Да. Но вы ведь и сами всё узнали, раз нашли мой адрес. Зачем все эти вопросы?
Он провёл рукой по столешнице, как будто собирался с мыслями.
— Затем, — тихо сказал он, — что моя дочь считает, что вы — единственный человек, которому она может доверять. И что сейчас вы нуждаетесь в помощи не меньше, чем она тогда.
Тут он назвал сумму моего долга, фамилию судебного пристава и дату назначенной оценки квартиры.
Я вцепилась пальцами в край стола, чтобы не упасть.
— Откуда… — выдохнула я.
— У меня неплохая служба безопасности, — без особой гордости ответил он. — И очень упрямая дочь.
Тут он посмотрел на меня как‑то особенно.
— Лера вас пока стесняется, — пояснил он. — Считает, что вам будет неприятно, что она вспоминает о вас только сейчас. Поэтому послала меня. Сказала: «Папа, ты всю жизнь решаешь чужие проблемы. Реши, наконец, проблему единственного по-настоящему доброго человека, которого я встречала».
Слова потонули в гуле крови в ушах. «Лера жива. Помнит. Знает, что со мной». И при этом — её отец-олигарх сидит на моей кухне и говорит о «решении моей проблемы».
Это было похоже на сюжет дешёвой мелодрамы. Только вот счетчики на стене щёлкали самые что ни на есть настоящие киловатты, а письмо суда лежало на тумбочке в прихожей.
— Что… вы хотите? — спросила я наконец. — Я помогла вашей дочери, потому что не могла иначе. Я не ждала… ничего взамен. И сейчас…
Я запнулась. Он внимательно слушал, не перебивая.
— Сейчас, — продолжила я, — мне правда тяжело. Но я не брала с вас долговых расписок. И не хочу, чтобы вы думали, что я… — голос предательски дрогнул. — Что я тогда помогала ради выгоды.
Он вдруг усмехнулся — коротко, без веселья.
