— Ольга Николаевна, — наконец сказал он. — У нас, у богатых, есть странная привилегия — возможность «закрывать вопросы деньгами». Но есть вопросы, которые деньгами не закрыть. То, что вы сделали тогда, — из другой категории. И если я сейчас выверну карманы, закрою ваши долги, оплачу лечение — это будет всё равно меньше, чем вы нам дали. Вы подарили мне внука. И шанс не потерять дочь.
Он достал из папки какой‑то документ и положил передо мной.
— Здесь — проект мирового соглашения с банком, — сказал он. — Я уже переговорил с их руководством. Они готовы пойти на существенное снижение долга при единовременной оплате. Оплату возьму на себя. Также — документы по закрытию исполнительного производства. Юрист уже ждёт моего звонка.
Бумага перед глазами расплывалась.
— Вам не обязательно сейчас верить, — добавил он мягче. — Но вам не надо больше бояться. Никто не заберёт у вас эту квартиру. Никто не будет выставлять её на торги.
— Если, конечно, вы сами не решите когда‑нибудь поменять её на что‑то получше. В этом я тоже могу помочь.
Я сидела, сжимая в руках кружку, пока чай остывал и покрывался тонкой плёнкой. Мир, который только что рушился под ногами, вдруг словно замер. Как дом, в который уже залетели чёрные птицы, но где неожиданно распахнули окна, впуская свет.
И всё, что приходило в голову, — это одна абсурдная мысль: «Хорошо, что я тогда всё-таки остановилась на той проклятой трассе».
Глава 3. Бумеранг, который возвращается
Я не помню, сколько минут мы молчали. Время стало вязким, как мёд. В голове крутились фразы: «олигарх», «внук», «оплачу лечение», «никто не заберёт квартиру». Всё это звучало нереально, как сон после тяжёлого наркоза.
— Это… слишком, — выдавила я наконец. — Я не привыкла брать такие… подарки. Тем более от людей, которых видела один раз в жизни. Ну, вас — вообще впервые.
Он кивнул, будто ожидал именно такой реакции.
— Вполне понимаю, — сказал он. — Особенно людей вашего поколения. Вас учили, что «бесплатный сыр» только в мышеловке. Что если кто‑то делает добро, значит, у него есть скрытый мотив.
Он перевёл взгляд на подоконник, где в горшке тщетно пыталась выжить орхидея, подаренная когда‑то учениками.
— У меня есть мотив, — признался он. — Очень личный. Я не хочу всю оставшуюся жизнь помнить, что тогда, пять лет назад, вместо того чтобы понять свою дочь, я пытался купить её судьбу деньгами. А вы в этот момент сделали то, что должна была сделать… её мать. Вы защитили её. Так, как никто из нас не смог.
Он снова посмотрел на меня.
— Я не могу повернуть время назад. Не могу изменить то, как мы к ней отнеслись в тот момент. Но могу сделать хоть что‑то для человека, который оказался рядом, когда мы отвернулись.
Я молчала. Внутри боролись гордость, страх, надежда и привычка всё решать самой. Эта привычка была особенно цепкой: в моей жизни никто никогда не приходил с чемоданом решений. Всё приходилось выгрызать по кусочку.
— А если я откажусь? — спросила я, больше чтобы потянуть время.
