Он улыбнулся — слабо, но искренне, и наклонился, поцеловав ее пальцы. В этот момент кухня показалась уютной: запах ужина еще витал в воздухе, хотя тарелки стояли нетронутыми, а на столешнице лежала пачка сигарет — его старая привычка, которую он пытался бросить. За окном дождь усилился, барабаня по стеклу, но внутри было тепло — от лампы над столом, от их рук, сплетенных вместе.
Ночь прошла беспокойно: Андрей ворочался, бормоча во сне обрывки фраз — «мам, не надо», «Оля, прости» — а Ольга лежала с открытыми глазами, глядя в потолок с его трещиной, похожей на молнию. Она думала о Наталье Петровне: о женщине, которая вырастила сына одна, с ее пенсией и подработками, с ее любовью, граничащей с собственничеством. «Она не злая, — размышляла Ольга. — Просто боится. Боится потерять единственного, кого любит без оглядки». Но страх — не оправдание. Утром, за кофе — черным, без сахара для нее, с молоком для него, — они составили план. Простой, как рецепт супа: звонок в банк, визит к свекрови, разговор без крика, но с правдой.
Банк принял заявление быстро — Ольга настояла, чтобы Андрей сам объяснил менеджеру: «Это ошибка, документы поданы без моего ведома». Голос его в трубке звучал твердо, без дрожи, и она видела, как он выпрямляется, сидя за кухонным столом, с телефоном у уха. «Да, паспортные данные верны, но подпись… я не ставил». Менеджер пообещал проверить, и кредит заморозили — временно, но это был шаг. Первый настоящий шаг.
— Спасибо, — сказал Андрей, кладя трубку. — Без тебя я бы… просто позвонил маме.
Ольга улыбнулась, наливая ему вторую чашку.
— А теперь — к ней. Едем после обеда. Возьмем пирог — твой любимый, яблочный. Чтобы не с пустыми руками.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло беспокойство — как у ребенка перед грозой. Но он не спорил. Они собрались быстро: Ольга в своем любимом свитере, сером, с высоким горлом, Андрей в рубашке, которую она погладила утром. Дорога в Королев — час на электричке, с ее стуком колес и запахом металла, — прошла в молчании, но не тяжелом. Они держались за руки, глядя в окно на проносящиеся дачи и леса, где осень раскрасила деревья в золото и багрянец. «Помнишь, как мы ездили сюда летом? — шепнула Ольга. — Ты обещал научить меня жарить шашлыки». Он засмеялся — тихо, но тепло. «Обещаю еще раз».
Квартира Натальи Петровны была на третьем этаже старой пятиэтажки — типичной «хрущевки», с узким коридором и запахом свежей выпечки, который всегда встречал гостей. Дверь открылась после долгого звонка, и на пороге стояла свекровь — в фартуке с цветочками, волосы собраны в пучок, но глаза красные, как после слез. За ее спиной — знакомая гостиная: диван с вязаными салфетками, шкаф с фото Андрея — от детского сада до свадьбы, — и стол, накрытый скатертью.
— Андрюша… — выдохнула она, и голос ее дрогнул. Протянула руки, но замерла, увидев Ольгу. — И ты… здесь. Зачем?
Андрей шагнул вперед, обнял ее — коротко, но крепко.
— Мам, поговорить надо. По-честному. Мы принесли пирог.
