— Ой, Катя, милая, — произнесла она, и в ее тоне сквозила та самая покровительственная жалость, от которой Катя всегда краснела, как школьница. — Ты, наверное, устала. Работаешь же много, в этой твоей конторе с бумагами. А мы — семья. Семья должна помогать друг другу. Вот Сергей всегда говорит: «Мама, Катя у меня золото, только иногда слишком самостоятельная». Может, тебе просто отдохнуть надо? Мы посидим, поможем по хозяйству, а ты пока полежи.
Катя почувствовала, как внутри что-то сжимается — не гнев, а усталость, глубокая, как осенний туман над Москвой-рекой. Она любила Сергея, любила его тихую улыбку по утрам и то, как он обнимал ее, когда думал, что она спит. Но его семья… Они были как плющ, который оплетает стену: сначала незаметно, потом крепко, и оторвать его можно только с куском штукатурки. Ольга с ее «случайными» визитами, когда «нужно срочно обсудить с Сергеем дела», тетя Валя с корзинами домашней еды, которая потом простаивала в холодильнике, потому что Катя предпочитала готовить сама. А теперь это — требование обеда, как будто ее руки созданы только для ножа и разделочной доски.
Сергей наконец поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Он знал, знал, что это происходит не впервые. Вчера вечером, когда Катя жаловалась шепотом в подушку, он гладил ее по спине и бормотал: «Я поговорю с ними, солнышко. Они не со зла». Но сейчас он молчал, и это молчание ранило сильнее слов.
— Сергей, — Катя повернулась к нему, и в ее голосе прозвучала просьба, почти мольба. — Скажи им. Пожалуйста.
Он кашлянул, отодвинул стул и встал, пытаясь выглядеть примирительно.
— Мам, Оля… Девчонки правы. Мы правда засиделись. У Кати завтра важный день, отчет сдавать, она устала. Давайте в другой раз, а? Я вас подвезу, если надо.
Ольга фыркнула, но не резко — скорее, как будто Катя пошутила неудачно.
— Ой, Сережа, ты всегда за нее впрягаешься. А мы-то думали, посидим, поговорим. У меня же новости: племянник из Питера приезжает, может, и к вам заглянет. А ты — «уходите». Ладно, Катя, не серчай. Мы уйдем, но обиделась я на тебя. Семья — это святое, а ты нас как собак — за дверь.
Тетя Валя поднялась следом, поправляя шаль, и ее взгляд скользнул по кухне — по стопке немытых чашек, по корзине с фруктами на подоконнике, по всему тому уюту, который Катя создавала своими руками.
— Да ладно, Оленька, не заводись, — примирительно сказала она, но глаза ее были прищурены. — Катюша просто… молодая еще, не понимает. В наше время невестки знали свое место. Готовили, ухаживали, а не гнали гостей. Но ничего, привыкнет. Сергей, милый, позвони нам вечером, расскажешь, как день прошел.
