— Ты это нарочно делаешь, — бросил он как-то вечером.
— Я делаю точно.
— Что?
— Точно считаю, — спокойно уточнила Наталья. — Я бухгалтер. У меня такая профессия.
Сергей ничего не ответил и ушёл в комнату.
Полина за эти недели стала ещё молчаливее. Наталья иногда заходила к ней перед сном, садилась на край кровати и тихо спрашивала:
— У тебя всё нормально?
— Угу, — отвечала Полина, глядя в потолок. — Мам, а папа сердится, потому что мало ест?
— Нет, родная. Он ест достаточно.
— Тогда почему он всё время недовольный?
— Иногда взрослые так себя ведут. Спи уже, поздно.
Полина послушно укладывалась на бок. Наталья возвращалась на кухню, домывала тарелки и долго смотрела в чёрное стекло окна над мойкой.
В такие минуты ей приходило в голову: а вдруг Ирина ошибается? Может, действительно было бы проще снова добавить из своего кармана — тихо, без объяснений, как раньше. Без недовольного лица Сергея, без звонков его матери, без липкого чувства, будто виновата именно она. Просто положить недостающую сумму, купить продукты и жить дальше.
Но потом вспоминались карандаши. Сто гривен. И Сергей, сидящий с телефоном, словно это его вообще не касалось.
И Наталья снова открывала таблицу.
К началу ноября Сергей стал заметно чаще ездить к матери.
Раньше он выбирался к Ларисе Павловне раз в неделю, обычно по воскресеньям. Теперь мог уехать и в среду, и в четверг. Возвращался поздно, порой уже после того, как Полина засыпала. Наталья не расспрашивала. И так было ясно: либо жалуется матери, либо просто сидит молча, зато там его кормят без таблиц и пояснений.
Во время очередного разговора Ирина сказала:
— Он ведь у неё ужинает, да?
— Думаю, да.
— Ну и пусть. Тебе же лучше. Главное, что ты больше не докладываешь свои.
— Главное, чтобы Полина нормально ела, — поправила Наталья. — За этим я слежу отдельно. Дочка не должна страдать из-за наших разборок.
— Правильно делаешь.
— Ирина, знаешь, мне иногда кажется, что всё это надо было начать гораздо раньше. Ещё года три назад. В тот самый момент, когда он впервые сказал: «мои деньги».
— А когда ты начала понимать, что происходит?
— Не сразу. Постепенно. Но история с карандашами стала точкой, после которой уже нельзя было делать вид, что ничего не происходит.
На другом конце линии повисла короткая тишина.
— Самое странное знаешь что? — продолжила Наталья. — Он ведь никогда не орал. Не унижал открыто. Просто молча уменьшал сумму на четыреста гривен. Потом ещё на четыреста. И ждал, что я подстроюсь. Будто каждый раз проверял: ну что, теперь она сломается?
— А ты?
— А я не сломалась. Просто перестала считать про себя и начала делать это вслух.
Однажды, уже под конец октября, Наталья нащупала на дне сумки старый блокнот. В нём оказались записи ещё за прошлый год: тогда она пыталась фиксировать, сколько именно добавляет из своей зарплаты на общие продукты. Потом бросила. Не потому, что устала записывать, а потому что итоговая сумма получалась слишком неприятной. На неё не хотелось смотреть.
