— И последнее, — я достала старую тетрадь в клеенчатой обложке. — Дневник моей мамы. Запись от 15 марта 2019 года, за два месяца до её смерти.
Судья взяла тетрадь, надела очки.
«Сегодня приходили Марина со Светой. Опять намекали на квартиру. Как будто коршуны, кружат и кружат… Но я всё решила правильно. Анечка добрая, мягкая — вся в отца. Если не защитить её сейчас, останется без крыши над головой. Нет, пусть будет как написано в завещании. Это её дом. Только её.»
В зале повисла тишина. Марина побледнела. Светлана закусила губу.
— Есть ещё какие-то документы или свидетельства? — судья обвела взглядом зал. — Нет? Тогда прошу всех подождать за дверью.
Решение она огласила через пятнадцать минут. Короткое, чёткое: в иске отказать. Оснований для признания права пользования нет. Квартира принадлежит только мне.
— Обжаловать будете? — деловито поинтересовался Игорь Владимирович у побагровевшей Марины.
— Подавись ты своей квартирой! — выкрикнула она мне в лицо. — Но попомни моё слово: одиночество тебя съест. Состаришься — никто стакан воды не подаст!
Я смотрела, как они уходят — злые, растерянные, чужие. Судья собирала бумаги.
— Знаете, — вдруг сказала она, — у меня была похожая история. С братом. Тоже делили родительскую квартиру… — она помолчала. — Правильно вы всё сделали. Иногда нужно уметь защищать своё.
— Спасибо, — я прижала к груди папку с документами. — Можно вопрос? А дневник… он правда имел значение?
Она улыбнулась:
— Юридически — нет. Но иногда важно услышать голос тех, кого уже нет с нами. Чтобы понять: мы поступаем правильно.
Я вышла из здания суда другим человеком. Впервые за долгое время расправила плечи. Подняла лицо к небу.
«Спасибо, мама. За дом. За науку. За то, что даже сейчас защищаешь меня.»
Через месяц после суда я взяла отпуск. Не для того, чтобы уехать — для того, чтобы наконец-то заняться домом. Своим домом.
Я начала с генеральной уборки. Выбросила всё, что напоминало о «вторжении» — занавески, которые повесила Марина, коврики, которые притащила Светлана, даже чашки, из которых они пили. Пусть это было по-детски, но мне нужно было стереть все следы их присутствия.
Утром третьего дня в дверь позвонили. На пороге стояла Ольга с банкой краски.
— Решила, тебе помощь не помешает, — она деловито повязала косынку. — С какой комнаты начнём?
Мы начали со спальни. Старые обои отходили легко, словно сами хотели избавиться от въевшихся в них чужих голосов и запахов. Под ними обнаружились надписи — кажется, ещё с тех времён, когда родители только въехали в квартиру.
«Люда + Сергей, 1985» — папин почерк, размашистый, уверенный.
«Здесь будет наш дом» — мамины буквы, аккуратные, как в прописях.
«Анька родилась!!!» — и дата, 1986 год.
— Оставь, — Ольга тронула меня за плечо, когда я потянулась закрасить надписи. — Это твоя история. Пусть будет.
