— Нет. Я предлагаю, чтобы она жила у себя. Приходила в гости. Иногда. Как нормальные люди делают.
— Она одинока. Ей тяжело. А ты… ты думаешь только о себе.
— Я просто хочу жить как взрослый человек, а не как воспитанница интерната.
— Не нравится тебе моя мать. Признайся уже.
Ольга замолчала. Признаться — это было бы слишком просто. Это не о нелюбви было. Это было о вторжении. О вторжении в душу, в чашку, в утренний кофе, в семейную постель. И вот теперь — в само понятие дома.
Разговор пошёл по накатанному: она — тихо и спокойно, он — всё громче, с упрёками и какой-то почти школьной обидой. В итоге он закричал. Она — впервые за всё время — не заплакала, а просто встала и вышла на балкон, будто ей нужно было подышать, чтобы не задохнуться.
На следующий день началось мелкое, но неумолимое разрушение быта.
Андрей стал ворчать. По поводу, без повода. То чай остыл, то мыло не то, то в духовке не так. И всё с таким видом, будто делает ей одолжение, что вообще обращает внимание.
А Нина Петровна вдруг расцвела. Теперь она чувствовала себя хозяйкой не только в кухне, но и в голове сына. И начала свою привычную игру: капля за каплей, слово за словом, как вода камень точит.
— Сынок, ты глянь, как она твои рубашки гладит. Это же насмешка, а не глажка.
— Да уж, — кивал Андрей. — Раньше старалась, а теперь всё спустя рукава.
Ольга молчала. Внутри она будто собирала чемодан из обид, складывала туда каждый укор, каждый косой взгляд. Чемодан получался тяжёлый. Но ещё не закрыт.
Всё решилось на кухне, как обычно.
Она приготовила запечённую курицу с овощами. Никаких изысков. Просто и по вкусу. Без майонеза, без панировки, без «по-бабушкиному».
Андрей попробовал. Поморщился.
— Что за ерунда? Есть невозможно.
— Это еда. Здоровая. Без лишнего жира и соли.
— Это не еда, а наказание. Моя мама бы и картошку вкуснее испекла.
Тут что-то в ней сорвалось. Даже не сорвалось — устало оборвалось, как старое бельё на верёвке.
— Так и живи со своей мамой, если она у тебя такая волшебная!
Муж вздрогнул. Как будто пощечину получил. И в этот момент, как по заказу, в кухню вошла Нина Петровна. И, конечно, всё услышала.
— Ты как смеешь так с моим сыном разговаривать? В его доме!
Ольга встала из-за стола, спокойно, как будто за ней никто не наблюдает.
— В его доме? Это моя квартира. Родители мне её оставили.
— Подарили, не заработала, — свекровь подняла подбородок. — А мой сын работает. Он достоин лучшего.
— Мама права, — вмешался Андрей. — Может, тебе стоит уехать. На время.
— К родителям. Остынешь, подумаешь.
— А я тебе скажу, — добавила Нина Петровна. — Лучше вообще съезжай. Ты тут лишняя.
И в этой минуте что-то стало особенно ясно. Чисто, как после грозы. Как будто весь туман, что долго окутывал разум, вдруг рассеялся.
Ольга молча пошла в коридор, взяла телефон, села на подлокотник кресла и набрала номер.
— Пап, — голос дрожал, но в нём была сталь. — Приезжай. Срочно.
