Катя шла по коридору нотариальной конторы, где пахло кофе из автомата, чужими нервами и печатью времени. В руках у неё были документы: договор купли-продажи, выписка из завещания, бумага о разводе — свеженькая, с мокрой печатью. Трясущимися пальцами она убрала волосы за ухо. Странное дело: когда теряешь всё, внутри будто что-то освобождается. Воздуха — больше. Только боль всё ещё дышит где-то в районе солнечного сплетения.
— Подпишите здесь… и вот здесь, — нотариус была сухая, как лист в гербарии. Безэмоциональная. Как будто Катя покупала килограмм картошки, а не меняла жизнь.
Я всё подписала. Я свободна. Эти слова крутились у неё в голове, пока она ехала на такси в свою новую квартиру — ту самую однушку на окраине, с обшарпанным подъездом и окнами в овраг. Но теперь — это её. Её стены. Её воздух. Её выбор.
Такси остановилось. Водитель, не оборачиваясь, буркнул:
Катя достала кошелёк, расплатилась, и только собралась открыть дверь, как услышала сзади знакомый голос.
— Ну вот, значит, ты всё-таки ушла.
Алексей. Стоит, как мокрая собака. Не побрит, с глазами, в которых — то ли злость, то ли страх. Увидел чемодан — криво усмехнулся.
— Даже не попрощалась.
— А ты заслужил прощание? — спокойно спросила Катя, выходя. — Или ты ждал, что я припаду к ногам и скажу: «спасибо, что терпел меня столько лет»?
— Я не хотел, чтобы так… — он шагнул ближе, — просто… мама…
— Мама, мама, мама… — Катя сжала кулаки. — Ты взрослый мужик, Лёша! Свою жизнь ты тоже через неё фильтруешь?
— А ты из-за денег всё порушила. Это бабки, Катя! Пять миллионов! — он почти крикнул. — Мы бы всё сделали! Купили бы новую машину, кухню…
— Ты слышишь себя? — она шагнула к нему. — Я не порушила. Я спасла себя. Эти «бабки», как ты их называешь, — это последнее, что у меня осталось от человека, который меня по-настоящему любил. Не использовал. Не перекладывал ответственность. Не упрекал в каждом недожаренном котлете!
— Да ты вечно была недовольна! — вспылил он. — Ты думала, я не вижу? Сидишь со своими таблицами, вечно сжимаешь зубы…
— Потому что жила в атмосфере, где даже воздух нужно согласовывать с твоей мамой! — она резко выдохнула. — Хочешь правду? Я тебя любила. Честно. Но ты задыхался от этого. И прятался за юбку.
Он молчал. Уперся глазами в асфальт. Потом в чемодан. Потом снова в Катю.
— А если бы я ушёл от мамы?
Катя усмехнулась. Тихо.
— Ты бы позвонил ей через три дня. И спросил, куда она положила носки. Мы оба знаем, что это бесполезный разговор.
— Я скучал… — голос его стал другим. Без маски. Без пафоса. Почти как в начале. Только было поздно.
— Я тоже. Но скучать — не значит возвращаться в ад.
Она взяла чемодан. Потащила его к подъезду. Алексей стоял и смотрел ей вслед. Сгорбившийся. Потерянный.
— Катя! — крикнул он вдруг. Она остановилась.
— Ты ведь сильная… А я — нет.
Катя повернулась. Посмотрела на него. Секунда. Две.
— Ты не слабый, Лёша. Ты просто удобный. Удобный сын, удобный муж. Только я больше не хочу быть чьим-то компромиссом.
