Квартира тёти Тани оказалась слишком тихой. Слишком чистой. Слишком чужой. Есения сидела на краешке дивана, глядя в окно, как будто там происходило что-то важнее, чем-то, что творилось у неё внутри.
Марина рисовала в тетради человечков. Молчала. Иногда смотрела на мать с тревогой взрослого, у которого вдруг отобрали детство.
— Мам… — тихо. — Да, малыш? — А ты к папе не вернёшься больше?
Есения выдохнула и погладила её по волосам.
— Нет, солнышко. Не вернусь. Даже если он меня на коленях попросит. Потому что колени — это не позвоночник. А у него с этим проблема.
Через три дня раздался звонок. Номер Виктора. Есения не брала. Он писал смс: «Ты с ума сошла», «Это же наши вещи», «Дай нам шанс». Потом звонила Людмила Андреевна. Смс от неё были короче: «Всё верну, только вернись». И последнее: «Ты разрушила семью».
На четвёртый день на пороге стояла Алла. Лично. С сумкой. В дорогом пуховике. С помадой, как у телеведущей.
— Ну привет, — сказала она, перекатывая жвачку. — Сюрприз. Мама сказала, ты тут. Я вообще-то в командировке. Но решила: ну раз уж затеяли такой цирк, надо хоть актрису глянуть.
Есения молча открыла дверь. Алла прошла внутрь, огляделась. — А ты уютно устроилась. Не подумала бы, что уедешь так… ну… решительно.
— А ты не подумала бы, что у твоей мамы руки липкие? — сухо сказала Есения, закрывая за ней дверь.
Алла фыркнула: — Ну ей же… ну она просто… Она правда думала, что украшения — семейные. И да, она сдала их. Но я всё выкупила. Вот.
Сумка плюхнулась на стол.
— Вот прям всё. И даже цепочка. Та самая.
Есения открыла молнию. Всё было на месте. Браслет с гравировкой. Серьги с сапфирами. Мамино кольцо с камушком цвета воды.
— А мама твоя… она в курсе, что ты это сделала? — спросила она, не глядя на Аллу. — Нет. И лучше не надо. Она там сейчас такая… ну, истерика у неё. Вообще. — А Виктор? — Он сказал, что если ты не вернёшься — он подаст на развод. И… ну… ему тяжело. Он не привык, чтобы кто-то уходил. Обычно это он «терпит».
Есения посмотрела на неё: — Это не развод. Это освобождение.
Алла вздохнула. — Слушай… я вообще пришла не мириться. Я просто хотела сказать: ты крутая. Ты первая, кто с мамой вот так. Не промолчала. Даже папа наш молчал всю жизнь. Ушёл тихо, как тень. А ты — хлопнула дверью. Молодец.
Пауза. Алла встала. — Но тебе будет тяжело. Ты же теперь — мать-одиночка. В съемной квартире. С характером.
— Лучше с характером — чем без лица, — ответила Есения.
Через неделю Виктор всё-таки пришёл. Сам. На работу к Есении. Прямо к офису. — Поговорим? — спросил, потирая руки, будто грелся перед расстрелом.
Они сели в ближайшей кофейне.
— Я всё понял, — начал он. — Я не прав. Я допустил. Я молчал. — Молчал — это твоя религия, Витя. Ты в ней почти святой. — Я изменюсь. Мама не будет вмешиваться. Я поставлю ей условия. Я всё выкуплю. Я поговорю с Мариной. Мы начнём сначала. Я даже ипотеку оформлю. Только вернись.
