— Знаешь… — начал он, — может, ты и права. Я не умею жёстко говорить «нет». Особенно маме. У нас всегда так было: она командует — я выполняю.
— А у нас в семье кто должен был командовать?
— Мы. Вместе. — Он посмотрел на неё. — Я не знаю, как это, честно. Я с детства был с ней. После отца… Ну, неважно. Я хотел быть хорошим. Для всех.
— В итоге стал удобным. Для неё. А для меня — просто пустым местом, — она говорила спокойно, но в голосе дрожала сталь.
Он вздохнул. Сжал руки. Потом резко:
— А ты? Ты ведь знала, что она непростая. Почему молчала столько?
— Потому что любила тебя, дурень. Потому что думала, что ты поймёшь. Защитиш. А ты… стоял в дверях, между нами, и только делал вид, что всем угодить пытаешься. А на самом деле — просто уходил в сторону.
— Прости — это когда цветы и чемодан. А ты пришёл с «поговорить». О чём? О том, как было плохо? Я это и без тебя знаю.
Он встал. Оперся на стол.
— Я хочу вернуться. Один. Без мамы. Я ей уже всё сказал. Снял ей квартиру в соседнем районе. Отдельную. Ключи у неё. У меня — один.
Ольга молчала. Она смотрела на него внимательно. Как на вещь, которую долго носила, потом выкинула, а теперь снова держит в руках и думает: может, ещё послужит?
Он вздрогнул. Немного не верил, что это — финал.
— Я изменилась. За эту неделю. Я впервые почувствовала, как это — жить в тишине. Без оценок. Без «Оленька, где мои таблетки». Без «ты опять её обидела». Без тебя.
Он смотрел в пол. Потом поднял глаза.
— Пока — с собой. И знаешь, мне впервые не скучно.
Он кивнул. Потом протянул руку:
— Можно хотя бы обнять?
— Лучше не надо. Мы с тобой — как несвежая шаверма. Вроде и вкусно, но потом будет плохо.
Он усмехнулся. Горько. Но не злым.
— Тогда… удачи тебе, Оля.
— И тебе. Надеюсь, ты вырастешь. Хоть сейчас.
Когда за ним закрылась дверь, она осталась стоять. Минута. Другая. Потом медленно подошла к зеркалу. Улыбнулась. Неловко. Как девочка перед свиданием. Только свидание — с собой настоящей.
Телефон пикнул. СМС: «Привет. Это Дина. Соседка сверху. Спасибо, что больше нет запаха рыбы. Как-нибудь зайдёшь на чай?»
Никаких драм. Ни рыбы по утрам. Ни мужского носка под подушкой. Ни «а ты что опять в этом ходишь, Оленька?». Только тишина. И стук собственных каблуков по чистому полу.
Ольга работала, обедала в одиночестве и постепенно — с изумлением — понимала, что не умирает от одиночества. Наоборот. Прямо расцветает. Пока у кого-то цветёт аллергия, у неё — самооценка.
Папа звонил каждый день: — Ну как ты там, моя солнышко? — Отлично. Даже кота не завела. Представляешь?
— Вот это выдержка. А то один хвост убрал, новый заведёшь — и опять по голове тапком. Подумай.
И Ольга думала. Но уже не про Андрея.
Но вечером в пятницу всё покатилось. Сначала потекла труба — классика жанра. Потом отключили свет. И, как в фильмах, — в дверь позвонили.
Ольга, в халате и с мокрыми волосами, открыла, и замерла.
На пороге стояла Нина Петровна. В пальто. С чемоданом. С тем самым. Тот самый — фиолетовый, с драной ручкой и «ароматом прошлого».
