Уши какие-то большие и растопыренные. Когда он сидел за книжкой, то обеими ладонями крепко приживал их. Надеялся, что так они меньше будут торчать.
Рот большой. И нос некрасиво расширяется внизу. И какой-то неровный. Глаза маленькие.
Наступила зима. Вечерами он стоял в подъезде у крыльца, укрываясь за углом. Он не хотел, чтобы его видели с улицы. И думали: «Чего стоит? Кого высматривает? К чему стоять зимними вечерами?»
Вечерники учились через дорогу в бывшем детском садике, куда он ходил до школы. Потом построили большое двухэтажное здание для детишек. А в бывшем садике теперь было вечернее отделение речного техникума.
Кончились занятия. Студенты выходили на высокое крыльцо. Парни закуривали. Смеялись. Порой долетали громкие слова. «Ну, ты даешь! Решил, называется!»
Когда Света подходила к дороге, Анатолий бежал на второй этаж, перешагивая через ступеньку, в комнату. Садился на кухне. И перед ним возникала она, идущая к нему навстречу. Он представлял ее лицо, как она перебегает через дорогу. Да, она почему-то всегда бежала.
Она сидит рядом с ним, а в разрезе халатика виден край лифчика и тонкая полоска.
С родительской кровати раздавался шепот. А потом кровать начинала ритмично скрипеть. И казалось, что это продолжается целую вечность. Этот механический скрип. Крепко-крепко зажимал уши, чтобы переждать, не слышать этого скрипа.
Как такое может быть? Света и этот скрип кровати? Это всё равно, что тебе плюют в душу.
Она приходила с контрольными, домашними письменными работами. И садилась возле него. Он решал задачи, писал химические формулы, переводил с немецкого. Она вздыхала. Заглядывала в тетрадку, где он писал. Глаза у нее были усталыми.
— Я дура. Как мне повезло с тобой! — говорила она. — Если бы не ты, я бы, наверно, бросила.
В конце декабря Света исчезла. На новый год ее тоже не было. Это был самый печальный для Анатолия новогодний праздник. На школьную елку он не пошел. Дед Мороз и Снегурочка. «Ёлочка зажгись! Ёлочка зажгись!» Кто-нибудь из старшеклассников вставляет вилку в розетку.
Пацаны будут пить вино в туалете, курить и материться. Кого-то непременно вырвет.
Ему это было не нужно.
На третий день после Нового года не выдержал, спросил у матери, старясь придать своему голосу насмешливость и безразличие:
— Где квартирантка-то?
— Так она же поехала к родителям в деревню. Взяла отпуск и поехала. Ты же сама говорила.
Потом начались вечерние занятия. Снова студенты шумной толпой выходили на высокое крыльцо. Светы всё еще не было. Его душа окаменела. Он сидел на уроках и ничего не слышал. Как-то получил по своей любимой алгебре двойку. Учительница огорчилась. Домашние задания он не делал. Рано ложился. Долго не мог заснуть. Ворочался, вздыхал. Закрывал глаза и видел ее. Прикасался пальцами к ее мягким волосам. Думал, что жизнь его закончилась. Без нее она не имела никакого смысла. Если бы он был самостоятельным, у него были бы деньги, он поехал бы в эту дурацкую деревню и сказал бы ей:
— Ты со мной нехорошо поступила.
