— Нет, сынок, это именно работа, — перебила она его. — Я потратила свое время, свои знания и навыки. Няни сейчас берут и по триста рублей в час. А у меня педагогическое образование, между прочим!
Я чуть не расхохоталась ей в лицо. Педагогическое! Да, было когда-то, лет сорок назад. Последние двадцать лет она работала кассиром в продуктовом магазине, пока не вышла на пенсию.
— Антонина Михайловна, — начала я как можно спокойнее, — а вы не хотите посчитать, сколько мы с Колей должны вам выставить за проживание на даче все лето?
Ее глаза округлились, ноздри раздулись, как у разъяренной лошади.
— Что ты такое говоришь? Я — мать! Я имею право…
— На что именно? — я почувствовала, как внутри поднимается волна злости, которую я давила три месяца. — На бесплатное проживание? На то, чтобы есть выращенные мной овощи и фрукты? На то, чтобы командовать на участке, который мы купили?
Она открыла рот, закрыла, снова открыла — прямо как рыба, выброшенная на берег.
— Женя, — предостерегающе произнес Коля, но я уже не могла остановиться.
— Давайте посчитаем, — я схватила листок бумаги. — Аренда дачи на три месяца — это минимум тридцать тысяч в месяц, итого девяносто. Плюс коммунальные платежи, еда… Думаю, тысяч сто пятьдесят набежит.
Свекровь покраснела, потом побледнела, потом снова покраснела. Ее рука сжала сумочку так, что костяшки пальцев побелели.
— Ты… ты… — она задыхалась от гнева. — Ты считаешь, сколько стоит родная мать?!
— И что вы на меня набросились? — продолжала рыдать свекровь. — Я что, плохая мать? Плохая бабушка? Я ведь целыми днями с Настенькой играла! И грядки ваши полола, и готовила!
У меня чуть челюсть не отвисла. Играла? Да Настя жаловалась, что бабушка только и делала, что сидела в телефоне или смотрела сериалы! А про грядки и готовку вообще молчу — я каждый раз, приезжая на дачу, заставала свекровь в позе «шезлонг, книжка, чай». И готовила всегда сама.
Я открыла было рот, чтобы возразить, но Коля предупреждающе сжал мое колено под столом. Его взгляд ясно говорил: «Не надо масла в огонь».
— Мам, — сказал он, — никто не говорит, что ты плохая бабушка. Просто… эта ситуация с деньгами нас удивила.
Антонина Михайловна резко перестала рыдать. Она выпрямилась, сложила платочек и посмотрела на нас с видом оскорбленного достоинства.
— Что ж, я вижу, вы меня совсем не цените, — голос ее дрожал. — Тогда, пожалуй, я вернусь к себе домой.
Послышался грохот — в комнате свекрови что-то упало. Потом раздалось сердитое бормотание и звук выдвигаемых ящиков.
— Слушай, — Коля вдруг взял меня за руку, — давай просто дадим ей эти деньги, а? Чтоб не было скандала.
Я посмотрела на него как на предателя:
— Ты серьезно? Да она же на шею сядет и ножки свесит! Сегодня восемнадцать тысяч, завтра — тридцать, а послезавтра что? Счет за разговоры по душам?
— Знаю, это неправильно. Но мне ее жалко. Она же не от хорошей жизни…
— Так, стоп, — я выдернула руку. — Не надо мне этих манипуляций. Мы не будем платить твоей матери за то, что она бабушка. Точка.
