— Ах, вот так ты, значит, заговорил, Мишенька! — прошипела она, глядя на Михаила с ненавистью, сквозь слезы ярости и бессилия. — Ну, ну, смотрите же, любуйтесь! Смотрите, да не говорите потом, что вас не предупреждали! Вы еще, уверяю вас, вспомните меня! Вы, голубчики, еще не раз горько пожалеете об этом! Вы еще узнаете, что такое, когда Елена за дело берется! Я вам устрою сладкую жизнь, вот увидите! Я вам покажу, где раки зимуют, попомните мои слова!
И, не говоря больше ни слова, ничего не добавив, она, как разъяренная фурия, вихрем выскочила из квартиры, напоследок, словно выплескивая последние капли яда, громко хлопнув дверью так, что в прихожей, содрогнувшись, с крючка упала тяжелая, медная вешалка, с грохотом рухнув на пол.
Михаил и Светлана, как выжатые лимоны, измученные, потрясенные до глубины души, стояли посреди комнаты, тяжело дыша, словно после долгого, изнурительного бега. В спертом воздухе, словно после грозы, надолго повисло тяжелое, гнетущее напряжение, казалось, даже стены дома дрожали от пережитого потрясения. Но вместе с тем, неожиданно, словно после ливня, сквозь тучи выглянуло солнце, появилось и какое-то странное, непонятное, легкое облегчение, словно гора с плеч свалилась. Буря, наконец, пронеслась, унеся с собой злобу, обиду, унижение и страх, но их дом, их маленький, уютный мир, устоял, выдержал натиск, остался нерушим.
— Спасибо тебе, Миша, — тихо, с нежностью и благодарностью в голосе, сказала, наконец, Светлана, глядя мужу прямо в глаза, полные слез и любви. — Спасибо тебе, мой хороший, за все. Спасибо, что защитил меня. И нас, наш дом, нашу любовь. Спасибо, что не струсил, не предал, не отступил. Я… я тобой сегодня так горжусь, Мишенька…
Михаил, словно очнувшись от кошмарного сна, обнял ее крепко, прижимая к себе, к родному плечу, словно боясь отпустить, потерять навсегда.
— Прости меня, Светик, — виновато прошептал он, гладя жену по волосам. — Прости меня, дурака, за эту змею подколодную, за сестру мою бестолковую. Я, честное слово, не знал, не думал, не мог представить себе даже в самом страшном сне, что она способна на такое, на такую низость, на такую подлость. Я был таким идиотом, таким слепым, таким… таким трусом, наверное, да, трусом, пытался все сгладить, уступить ей, угодить, как ты правильно заметила, Светик, этой змее, понимаешь? А надо было сразу, как ты говоришь, вот прямо с порога, поставить эту гадину на место, чтобы знала свое место, чтобы больше не смела рыпаться. Прости меня, Светочка, прости меня за все…
— Ну что ты, Миша, милый, ну что ты, успокойся, — нежно улыбнулась Светлана, вытирая слезы и прижимаясь щекой к его щеке. — Ну, что ты, право слово, говоришь такое… Все хорошо, Мишенька, слышишь? Все уже позади, все уже закончилось, слава Богу. Главное, что все обошлось. И мы снова вместе, правда? И мы снова рядом. Разве это не главное, Миша?
