— Елена, ты сейчас, вообще, серьезно говоришь? — пораженная до глубины души, с горечью и недоумением в голосе, спросила Светлана, глядя прямо в бесстыжие, наглые глаза золовки. — Ты, что, на полном серьезе думаешь, что имеешь какое-то моральное право требовать от меня, совершенно незнакомого тебе, в сущности, человека, мою квартиру, только лишь потому, что ты, видите ли, мне… завидуешь, как ты сама тут призналась? Ты, правда, думаешь, что это справедливо, по-человечески, по-родственному, в конце концов? Да ты в своем уме вообще, Лена?
— А почему, собственно, и нет? — нагло, вызывающе ответила Елена, не опуская глаз. — А что, разве нет? Я, между прочим, считаю, что имею на это полное моральное право! Я, как-никак, твоя, заметь, родная сестра, по крови, по отцу, в конце концов! А ты, ты-то кто вообще такая? Так, приблуда какая-то, никто и звать никак! Чужая ты в нашей семье, всегда была и, смею тебя уверить, навсегда чужой и останешься! Так что, будь добра, подвинься, не мешай людям жить, как им положено, а не как тебе, случайной выскочке, вздумалось!
— Довольно! С меня хватит, Лена! — не выдержав, рявкнул, как зверь, Михаил, вскакивая с места так резко, что стул с грохотом отлетел в сторону. Лицо его, обычно спокойное и добродушное, покраснело от ярости, глаза метали молнии. — Елена, прекрати, сию же минуту, этот балаган, этот цирк, этот позорный базар! Слышишь меня? Прекрати немедленно, пока я тебя, чего доброго, взашей отсюда не выставил!
Света — моя законная жена, моя любимая женщина, моя единственная семья, в конце концов! Пойми ты это, наконец, своими куриными мозгами! И она для меня, ты должна это знать и помнить, Лена, дороже всех родственников на свете, понимаешь? И если ты, и вправду, до сих пор, хоть на секунду, думаешь, что можешь вот так, нахрапом, наглостью, хамством приехать и выгнать ее, единственную хозяйку, из собственного дома, то ты, Лена, глубоко, преступно ошибаешься, клянусь тебе всем святым! Света никуда не поедет, слышишь меня? Ни сегодня, ни завтра, ни через год, ни когда бы то ни было! Это ее дом, и она будет жить здесь, сколько захочет, сколько ей будет угодно!
А ты…, а ты, Лена, если ты еще хоть раз посмеешь переступить порог этого дома, я тебе, честное слово, не ручаюсь за себя! Ты меня поняла? А теперь, будь добра, встала и ушла отсюда, пока цела! И катись, Лена, отсюда, откуда приехала, подобру-поздорову! И больше, заклинаю тебя, никогда, слышишь, никогда не появляйся больше на нашем, на Светкином, на моем, наконец, пороге! Чтобы духу твоего здесь больше не было! Пошла вон!
Елена, словно облитая ледяной водой, вскочила со стула, как ужаленная гадюка. Лицо ее, до этого пылающее злобой, вдруг в одно мгновение исказилось гримасой ярости и бессильной злобы. Она, видимо, впервые за много лет, увидела своего вечно мягкотелого брата таким — решительным, твердым, непоколебимым, готовым до последнего патрона защищать свою семью, свой дом, свою любовь.
