— А ты и правда, что ли, не понимаешь? — усмехнулась Нина, качая головой. — Ну, ты даешь, Света! Ну, ты прямо как ребенок, честное слово! Это же твоя, именно твоя квартира, которую тебе, единственной из всей родни, твои родители, царствие им небесное, оставили в наследство, понимаешь? Для нее, для Ленки, это как… как красная тряпка для бешеного быка! Ты, получается, получила ее просто так, понимаешь? На блюдечке с голубой каемочкой, как она наверняка считает, а ей, бедняжке, видите ли, самой пришлось в жизни всего добиваться, пахать, как проклятой, и все равно, как она думает, у нее все не так, все хуже, чем у тебя! Вот и бесится, дурочка, что ты, по ее мнению, живешь лучше, чем она, спокойнее, богаче, счастливее! Она же всегда считала и считает себя обделенной судьбой, вот и ищет виноватых, бедняжка. А тут ты, со своей квартирой, как нарочно, под руку попалась.
Светлана задумалась, переваривая слова подруги. Слова Нины, простые и прямолинейные, как гвозди, многое вдруг объясняли, расставляя все по местам. Зависть… Банальная, пошлая, разъедающая все вокруг черная зависть… Вот, оказывается, что двигало Еленой, какая темная сила толкала ее на этот абсурдный поступок. Но разве это, в конце концов, повод разрушать чужую, пусть и не столь блестящую, как ей кажется, жизнь? Выгонять людей из собственного дома, лишать крова и спокойствия, только потому, что тебе вдруг приспичило пожить «в центре»?
На следующий день, словно проверяя крепость их обороны, Елена снова объявилась на пороге, словно непрошеный злой дух. На этот раз она была еще более напористой, наглой и агрессивной, словно вознамерившись взять крепость измором, не оставив защитникам ни единого шанса.
— Ну, что, я не поняла? Надумала, наконец? — еще с порога, даже не поздоровавшись, как палач, выносящий приговор, прохрипела она, не скрывая торжества в голосе. — Когда, спрашиваю, съезжаешь? Я вообще-то рассчитываю сегодня уже вещи свои привезти, если что. Или ты, голубушка, решила со мной воевать? Силы, боюсь, не равны.
Светлана, собрав в кулак все остатки терпения, внутренней стойкости, которые еще в ней оставались, постаралась ответить как можно спокойнее, холодно и отстраненно, словно говоря не с родной сестрой мужа, а с назойливой уличной попрошайкой.
— Елена, еще раз тебе повторяю, как для особо одаренных, — ровным, ледяным тоном произнесла Светлана, глядя прямо в наглые глаза золовки. — Я никуда, Лена, не съезжаю. Это мой дом, понимаешь? Мой, и больше ничей. И я не собираюсь, не собиралась и не собираюсь его никому отдавать. Ни тебе, ни президенту, ни кому-либо еще. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Раз и навсегда заруби себе это на носу.
Елена, услышав в голосе Светланы сталь, почувствовав ее непримиримую решимость, вдруг как-то сдулась, словно проколотый воздушный шарик. Вместо ожидаемой ярости на ее лице появилась какая-то растерянность, злобная насмешка уступила место злобе бессильной. Она вдруг резко, нервно, засмеялась, но смех этот прозвучал злобно, насмешливо и совсем не весело.
