— Ах, вот как! Значит, по-хорошему, значит, совсем не хочешь? Ну, пеняй тогда, как говорится, на себя! Сама напросилась! Я тебе покажу, Светка, как со мной связываться! Ты еще, вот увидишь, горько пожалеешь, что связалась со мной! Я тебе устрою, запомни мои слова!
И, развернувшись на каблуках, словно фурия, снова хлопнула входной дверью с такой силой, что в прихожей, содрогнувшись, со стены рухнула венецианская маска, привезенная Светланой когда-то из далекой поездки, разлетевшись на мелкие, бесполезные осколки. После ее ухода в квартире надолго повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь нервным тиканьем настенных часов, словно отсчитывающих время до неминуемой беды.
Михаил в этот раз, к удивлению Светланы, оказался более решительным и твердым, чем накануне. Он, наконец, увидел, как страдает его жена, как ей тяжело и обидно от хамства и наглости родной сестры. И, видимо, в нем, наконец, проснулось дремлющее доселе, мужское чувство справедливости, ответственности за свою семью, за свой дом, за любимую женщину, в конце концов.
— Света, ты права, тысячу раз права, — твердо сказал он, обнимая жену за плечи и притягивая к себе. — Хватит, Светик, терпеть это безобразие. Все, я больше не могу. Я поговорю с этой… с Еленой. Раз и навсегда поставлю ее на место. Пусть знает, что меру нужно знать во всем. Она просто, по-моему, переходит уже все мыслимые и немыслимые границы дозволенного. Это же просто ни в какие ворота не лезет, что она себе позволяет.
Вечером того же дня, собравшись с духом и решимостью, Михаил, не откладывая дела в долгий ящик, позвонил сестре. Голос его, в отличие от обычного мягкого тона, звучал на этот раз непривычно резко и властно. Елена, словно почувствовав перемену в тоне брата, явилась, как нашкодивший подросток на ковер к директору, полная самоуверенной наглости, но в глубине души все же испытывая какое-то смутное беспокойство. Она, видимо, даже в самых смелых фантазиях не подозревала, что на этот раз все пойдет совсем не по ее сценарию.
Светлана, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия и гостеприимства, приготовила чай, поставила на стол тяжелую хрустальную вазу с печеньем, достав из серванта фамильный фарфоровый сервиз, словно призывая высшие силы помочь им сохранить достоинство в этом неприятном, унизительном разговоре. Михаил, как каменный, сидел напротив сестры, сцепив руки в замок, сжав кулаки до побелевших костяшек, словно готовясь к последнему, решительному бою.
— Елена, — тяжело, словно выдавливая из себя каждое слово, начал Михаил, впервые за долгое время глядя сестре прямо в глаза, не отводя взгляда. — Нам нужно с тобой, наконец, серьезно поговорить, как взрослые люди. По душам, если хочешь. То, что ты устроила, Лена, это… ну, скажем прямо, неприемлемо, как бы помягче выразиться. Ты, не спрашивая никого, требуешь от Светы, моей жены, любимой женщины, отдать тебе, по сути, нашу квартиру. Ты хоть сама-то, Лена, понимаешь, насколько это все абсурдно, дико, просто не по-человечески?
