— Что я могу сделать, Марин? — его голос звучал устало и безнадежно. — Это моя мать. И мой брат. Я не могу их просто выгнать на улицу. —Они не на улице! У них есть свой дом! — не сдержалась я. — Они захватили мой! Наш! Ты вообще понимаешь, что происходит? —Понимаю, — он сжал виски пальцами. — Они, конечно, перегибают палку. Но ты потерпи немного. Мама просто хочет всем помочь. Витьке и правда негде жить, у него же проблемы… —А у нас что, нет проблем? — я села на кровати. — Ты видишь, как я срываюсь? Ты видишь, что я тут чужая? Ты хоть что-нибудь скажешь им? —Я поговорю, — безжизненно пообещал он. — Я просто попрошу их быть поаккуратнее. Но требовать, чтобы они уехали… Я не могу. Они же родня.
Он повернулся ко мне спиной, закончив разговор. В его тоне не было злости. Была покорность. Смиренное принятие воли сильнейшего. И в этот момент я поняла страшную вещь: он не на моей стороне. Он на стороне своей семьи. А я всегда буду для них чужой, той, кого нужно поставить на место.
На следующее утро я стала свидетельницей сцены, которая окончательно все расставила по местам. Свекровь готовила завтрак, а Витя сидел за столом.
— Мам, дай тысяч пять, — сказал он, жуя булку. — В долг до получки. —У меня нет, сынок, — ответила Людмила Петровна. — Спроси у брата.
Витя поморщился, потом его взгляд упал на меня. Я замерла с чашкой кофе в руках.
— Марина, а у тебя есть? — спросил он так, будто это было само собой разумеющимся. —Нет, — ответила я коротко. —Как это нет? — удивилась свекровь, поворачиваясь ко мне. — Я же видела, у тебя в кошельке купюры лежали вчера. Нехорошо отказывать семье в помощи.
Я ничего не ответила. Я просто вышла из кухни. Мои руки дрожали. Это был уже не просто бытовой террор. Это была систематическая оккупация, целью которой было полное подчинение и уничтожение моей воли. И мой муж, единственный человек, который должен был быть моим союзником, молча наблюдал за этим, предпочитая не замечать.
Атмосфера в квартире сгущалась с каждым днем, становясь плотной и удушающей, как болотный газ. Я ходила по островкам своего бывшего счастья, как призрак, стараясь не встречаться с захватчиками взглядом. Мое молчание они восприняли как капитуляцию. Людмила Петровна стала еще громче раздавать указания, Витя — еще бесцеремоннее разбрасывать свои вещи.
Однажды утром, в субботу, они собрались в прихожей, шумно обсуждая планы. —Поедем к тете Люде, — объявила свекровь, надевая свою лучшую шляпку. — Надо же похвастаться, как наш Витя устроился. В хорошей квартире, в центре города живется! Она многозначительно посмотрела на меня, будто ожидая благодарности за такую рекламу.
Я молча наблюдала, как они, наконец, выходят, громко хлопнув дверью. В квартире воцарилась оглушительная, непривычная тишина. Я обошла комнаты, и сердце мое сжималось от боли. Повсюду лежали следы их пребывания: пятно на ковре, чужая косметика в моей ванной, пропавшая книга с прикроватной тумбочки.
