А я сидела и смотрела на них. На своего мужа, который снова стал ласковым и внимательным, потому что думал, что обвел меня вокруг пальца. На его мать, которая уже смотрела на мою квартиру как на свою законную добычу.
В тот вечер Кирилл попытался обнять меня перед сном. Он прижался ко мне спиной и прошептал:
— Спасибо, Насть. Я знал, что ты всё поймешь.
Я не ответила. Я лежала с широко открытыми глазами и смотрела в потолок, чувствуя, как по щеке медленно скатывается предательская слеза. Не от обиды. От осознания всей глубины его лжи.
Он уснул быстро, с легким сердцем. А я осторожно достала телефон и открыла диктофон. Я знала, что игра только начинается. И моя роль в ней требовала железных нервов и ледяного спокойствия. Я должна была заставить их поверить в свою победу до самого конца.
До того конца, который приготовлю для них я.
Неделя, которую я выпросила, подошла к концу. Каждый ее день был похож на предыдущий и напоминал тонкий танец на лезвии бритвы. Я улыбалась их шуткам, кивала их планам, делала вид, что верю в их обещания. А они хорошели с каждым днем. Кирилл стал невероятно внимательным и заботливым, приносил цветы, предлагал сходить в кино, как в первые месяцы наших отношений. Теперь-то я понимала цену этой внезапной любви. Это была плата за будущую квартиру.
Галина Ивановна тоже расцвела. Она уже вовсю хозяйничала на кухне, раздавая указания о том, какие обои лучше будут смотреться в зале и что пора бы поменять диван на что-то посолиднее. Ее чемодан окончательно распаковался, а вещи плавно перекочевали в шкаф в прихожей, потеснив наши.
Утро дня икс началось как обычно. Кирилл, сияющий, налил мне кофе.
— Ну что, Настюш, сегодня тот самый день? — спросил он, пытаясь поймать мой взгляд. — Я записался в МФЦ на три часа. Как раз успеем после работы.
Я отпила глоток кофе, поставила чашку на стол и посмотрела на него. Маска, которую я носила все эти дни, стала невыносимо тяжелой. Пришло время ее снять.
— Нет, Кирилл, — сказала я тихо, но очень четко. — Никуда мы сегодня не идем.
Его улыбка не сразу сошла с лица. Он даже не понял.
— Как это не идем? Ты же сама предложила… для маминой пенсии…
— Для маминой пенсии? — я перебила его, и в моем голосе впервые зазвучала сталь. — Или для того, чтобы прописать ее здесь навсегда, а потом через суд отобрать у меня мою же квартиру?
Тишина в кухне стала абсолютной. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Кирилл побледнел. Из гостиной донесясь шорох — Галина Ивановна, очевидно, прильнула к двери.
— Что… что ты несешь? — он попытался рассмеяться, но получилось жалко и фальшиво. — Какая квартира? Ты совсем с катушек съехала? Это же просто формальность!
— Формальность? — я не повышала голос, но каждое слово било точно в цель. — Формальность — это твой разговор с мамой в спальне? Тот, где ты спрашивал, как выгонить меня потом? Или где твоя мама называла меня «дурочкой», которая «все подпишет»?
Я не сводила с него глаз. Он отшатнулся, будто я ударила его. Его лицо исказилось от ужаса и непонимания.
