— Да брось ты, — фыркнула свекровь и махнула тряпкой. — Вещь как вещь. Поставь на место, я ещё не доделала.
В тот вечер я не выдержала. Когда Кирилл вернулся с работы, я отвела его в спальню и, стараясь говорить максимально спокойно, высказала всё.
— Кирилл, прошла уже неделя. Твоя мама всё ещё здесь. Она переставляет мои вещи, критикует меня и чуть не разбила бабушкину вазу. Я больше не чувствую себя здесь хозяйкой. Поговори с ней. Узнай, когда они устранят последствия потопа.
Кирилл снял пиджак, его лицо было усталым.
— Насть, опять ты за своё? Маме некуда ехать, её квартира в ужасном состоянии. Ты хочешь, чтобы она ночевала на улице? Она же старается, помогает нам, готовит, убирается.
— Помогает? — я не поверила своим ушам. — Она захватывает пространство! Она уже мою кружку спрятала!
— Ну вот, начала… — он тяжело вздохнул и сел на кровать, поглаживая переносицу. — Ты слишком остро всё воспринимаешь. Она же старше нас, у неё свой взгляд на вещи. Просто прояви уважение и терпение. Это же ненадолго.
— Ты так говорил неделю назад! — голос мой снова задрожал, на этот раз от обиды и бессилия. — Я больше не могу! Это мой дом!
— Наш дом, — поправил он меня тихо, но очень чётко. — И моя мама имеет право чувствовать себя здесь комфортно. Хотя бы временно. Не будь эгоисткой.
Он произнёс это слово — «эгоистка». Оно повисло в воздухе между нами, тяжёлое и ядовитое. Я смотрела на человека, которого любила, и не могла поверить, что он меня не слышит. Не видит моих слёз. Он видел только свою маму, её удобство и её интересы.
Я не стала спорить. Я просто развернулась и вышла из комнаты, оставив его одного. В зале Галина Ивановна смотрела телевизор, укутавшись в мой плед. Она обернулась и бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд. В её глазах я прочитала не вопрос и не сочувствие, а тихое, спокойное торжество.
И в тот момент я поняла, что неделя — это была лишь присказка. А настоящая сказка, страшная и бесконечная, только начиналась. И я в ней была уже не хозяйкой, а злой и неблагодарной героиней, которой предстояло либо сдаться, либо начать бороться за свой дом в одиночку.
Напряжение в квартире стало осязаемым, как густой туман. Мы с Кириллом почти не разговаривали. Он откровенно избегал меня, задерживался на работе, а дома утыкался в телефон или смотрел телевизор вместе с матерью. Их тихий смех из гостиной резал меня по живому. Я чувствовала себя чужой, заключенной в стенах собственного дома.
Галина Ивановна окончательно освоилась. Теперь она не спрашивала, можно ли что-то взять или переставить. Она просто делала. Мои духи «для особого случая» теперь пахли в прихожей, потому что она решила, что «воздух нужно освежить». Мои книги сдвинуты с полки, чтобы освободить место для её вязальных принадлежностей. Каждый день был мелкой пыткой, и я с трудом сдерживалась, чтобы не взорваться.
