— Ты… ты подслушивала? — просипел он.
— Случайно услышала. Очень вовремя. Спасибо тебе за открытость.
В этот момент в кухню ворвалась Галина Ивановна. Ее лицо было багровым от ярости, вся ее притворная слащавость испарилась без следа.
— Что это значит? — закричала она, тыча в меня пальцем. — Это благодарность? Ты за нами подслушиваешь? Мы тебе родные люди, а ты ведешь себя как шпионка!
— Родные люди? — я медленно поднялась из-за стола. Вся моя накопленная боль, обида и предательство вырвались наружу, но не истерикой, а ледяной, сокрушительной яростью. — Родные люди не плетут интриги, чтобы оставить человека без крова! Родные люди не обсуждают за спиной, как обобрать и выгнать! Вы не родные. Вы — мошенники. Дешевые, жадные и подлые.
— Как ты смеешь так говорить с моей матерью! — взревел Кирилл, тоже вскакивая. Его страх сменился злостью. — Ты вообще о себе возомнила? Это я тебя в эту квартиру привел! Это я сделал тебя счастливой! А ты жадина! Эгоистка! Не можешь помочь старому человеку!
Он кричал мне в лицо, и с каждым его словом последние остатки моей любви к нему умирали, превращаясь в пепел.
— Помочь? — мой голос звенел, как лезвие. — Я пустила ее сюда, когда у нее, якобы, потоп был! Я терпела ее хамство, ее захват моего дома! Я согласилась на твою дурацкую идею с пропиской, чтобы вам было удобнее меня обокрасть? Это и есть помощь?
— Да что ты понимаешь! — вступила опять Галина Ивановна, ее голос срывался на визг. — Мой сын имеет право на эту квартиру! Он твой муж! А я его мать! Мы семья! А ты так… так приходящая!
Этого было достаточно. Последняя черта была пересечена.
— Выйдите оба из моей квартиры, — сказала я так тихо, что они на мгновение замолчали. — Сейчас же.
— Что? — опешил Кирилл.
— Ты меня выгоняешь? — взвыла его мать. — Да я никуда не пойду! Я здесь прописана!
— Ты не прописана здесь, — холодно парировала я. — И никогда не будешь. А вот он прописан. Но это не дает ему права собственности. И уж тем более не дает права приводить сюда своих родственников для осуществления мошеннических схем. Так что да. Я выгоняю вас обоих. Берите свои вещи и уходите.
Кирилл смотрел на меня с ненавистью. В его глазах не осталось ничего от того человека, которого я любила.
— Или прописываешь мою маму, или мы с тобой разводимся! — бросил он последний, отчаянный козырь. Он все еще верил, что я испугаюсь, что отступлю.
Я посмотрела на него, на его разгневанное, незнакомое лицо, на его мать, которая сжала кулаки в бессильной злобе. И я поняла, что все кончено.
Я не ответила сразу. Я медленно обошла стол, прошла в прихожую, где уже стоял собранный накануне вещмешок Галины Ивановны. Я взяла его, вернулась на кухню и поставила сумку на пол между нами.
— Ты думал, я отдам квартиру ради твоей «любви»? — повторила я его слова, и они прозвучали как приговор. — Нет, Кирилл. Забирай сумку и маму — и катитесь на все четыре стороны!
Тишина стала оглушительной. Они смотрели на меня, не в силах поверить в свой полный и окончательный разгром.
