— Мама, ты опять без спроса вошла в нашу спальню! — голос Марины дрогнул от возмущения, когда она увидела свекровь, роющуюся в её шкафу с бельём. — Сколько раз можно просить не трогать мои вещи!
Валентина Петровна медленно повернулась, держа в руках кружевной комплект нижнего белья. На её губах играла снисходительная улыбка, которую Марина научилась ненавидеть за три года совместной жизни под одной крышей.
— Ой, Мариночка, не кипятись. Я просто хотела постирать, а ты вечно всё раскидываешь где попало. Вот и решила помочь, — свекровь демонстративно покачала головой, разглядывая бельё. — Хотя, честно говоря, такие вещи порядочные женщины не носят. Это же… ну, ты понимаешь. Для кого это всё?
Кровь прилила к лицу Марины. Она стояла в дверях собственной спальни, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри закипает ярость. Три года. Три долгих года она терпела постоянные вторжения в личное пространство, колкие замечания, попытки контролировать каждый её шаг. И всё это под видом «материнской заботы».
— Это для моего мужа, вашего сына, если вы забыли! — выпалила Марина, делая шаг вперёд. — И я вас очень прошу положить мои вещи на место и выйти из нашей комнаты!
Валентина Петровна театрально вздохнула, но бельё из рук не выпустила. Вместо этого она прошла мимо невестки к кровати и уселась на край, всем своим видом показывая, что уходить не собирается.
— Ах, Мариночка, Мариночка… Какая ты нервная стала. Раньше была такая милая девочка, а теперь… — она покачала головой с притворным сожалением. — Знаешь, я ведь тоже была молодой. И тоже думала, что красивое бельё — это главное в семейной жизни. А потом поняла: мужчину надо держать не этим, а умением создать уют, вкусно готовить, быть хорошей хозяйкой. А ты вот даже борщ нормально сварить не можешь.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Опять. Опять эти унижения, опять сравнения, опять намёки на то, что она недостаточно хороша для драгоценного сыночка. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.
— Валентина Петровна, Андрею нравится мой борщ. И вообще, мы с ним прекрасно справляемся. А сейчас, пожалуйста, выйдите из нашей комнаты.
— «Нравится мой борщ», — передразнила свекровь, вставая с кровати. — Да он просто не хочет тебя обижать, вот и ест эту бурду. Я-то вижу, как он смотрит на мою еду, когда я готовлю. Вот вчера котлетки делала — так он три порции съел!
Она направилась к двери, но у самого порога обернулась, и в её глазах Марина увидела холодный, расчётливый блеск.
— Кстати, о котлетках. Я сегодня опять буду готовить ужин. Ты ведь не против? Андрюша так просил… Сказал, что соскучился по домашней еде.
С этими словами она вышла, оставив Марину стоять посреди спальни с горящими щеками и комком в горле. «Домашняя еда». Как будто еда, которую готовит Марина в своём доме, для своего мужа, не может считаться домашней. Как будто она тут гостья, временное явление в жизни «Андрюши».
