Людмила с гордостью внесла главное блюдо — гуся, запеченного с яблоками. Золотистая корочка лоснилась от жира, аромат стоял такой, что у Григория Петровича, который с утра ничего не ел, потекли слюнки.
— Угощайтесь, дорогие, — пела Людмила, накладывая сыну огромный кусок. — Анжелочка, тебе ножку или грудку? Грудка помягче будет.
Анжела посмотрела на тарелку так, будто там лежала жаба.
— Я такое не ем, — заявила она, отодвигая тарелку мизинцем. — Вы видели, сколько здесь жира? Это же холестериновая бомба. Я слежу за фигурой, в отличие от… некоторых.
Она красноречиво посмотрела на полноватую Людмилу Ивановну. Та осеклась, рука с ложкой замерла в воздухе.
— Но это же свое, домашнее, без химии… — пробормотала мать.
— Жир есть жир, — отрезала Анжела. — Паша, дай мне воды. И есть у вас что-нибудь нормальное? Салат без майонеза? Овощи на пару?
— Огурчики есть соленые, помидорки… — растерялась хозяйка.
— Соленое задерживает воду. Я буду отекать. Ладно, налейте чаю. Только не этого вашего, из веника, а нормального, зеленого.
— У нас черный только, индийский, со слоном… И травяной, я сама собирала: душица, зверобой…
Анжела закатила глаза.
— Понятно. Я так и знала, что умру здесь с голоду. Паша, принеси из машины мои протеиновые батончики.
Павел, покраснев до корней волос, вскочил и побежал на улицу. Григорий Петрович медленно жевал гуся, не чувствуя вкуса. Он смотрел в свою тарелку, чтобы не встретиться взглядом с женой. Ему было стыдно. Стыдно за сына, стыдно перед женой, которая весь день простояла у плиты, чтобы угодить этой кукле.
Когда Павел вернулся с батончиками, Анжела, шурша оберткой, принялась оглядывать стол.
— Слушайте, — вдруг сказала она, указывая наманикюренным пальцем на скатерть. — А можно это убрать?
— Что убрать? — не поняла Людмила.
— Эту скатерть. Она ужасна. Эти цветы… от них рябит в глазах. Слишком пестро, слишком аляписто. Это же дурной вкус, китч. У меня от этого узора начинается мигрень. Нельзя постелить что-то однотонное? Белое или бежевое?
Людмила Ивановна побледнела. Эта скатерть была подарком ее покойной матери. Она доставала ее только на Пасху и Рождество. Для нее эти маки были символом радости и дома.
— У нас нет другой праздничной, — тихо сказал Григорий, не поднимая глаз. Голос его прозвучал глухо, как из бочки.
— Ну тогда вообще снимите. Лучше голый стол, чем это убожество, — Анжела откусила свой батончик, не замечая повисшей тишины.
Людмила молча встала, свернула край скатерти, стараясь не заплакать. Руки ее дрожали.
— Мам, оставь, — вдруг подал голос Павел. — Нормальная скатерть.
— Паша! — Анжела резко повернулась к нему. — Ты хочешь, чтобы у меня болела голова? Ты же знаешь, я чувствительна к визуальному шуму. Убери это немедленно.
И Павел… Павел опустил глаза.
— Мам, ну правда, может, уберем? Если Анжеле плохо…
Людмила медленно стянула скатерть, обнажив старый, рассохшийся деревянный стол с царапинами и пятнами. Праздник был уничтожен. Теперь это было просто поедание пищи в мрачной тишине.
