Павел молчал. Его лицо превратилось в каменную маску. Перед глазами стояла не искаженная злобой физиономия Анжелы, а лицо матери — мокрое от слез, растерянное, обиженное. И лицо отца — суровое, полное праведного гнева и горького разочарования. «Ты у нее на побегушках, как собачонка». Эти слова впились в мозг раскаленным гвоздем. Он столько раз оправдывал капризы Анжелы, ее высокомерие, ее брезгливость. «Она другая, она из другого мира, ей надо привыкнуть». Но сегодня он увидел не просто другую, он увидел чужую. Чужую и враждебную всему, что было ему дорого.
— Чего ты молчишь? — не унималась Анжела. — Тебе нечего сказать в свое оправдание? Ты должен был поставить его на место! Сказать: «Не смей так разговаривать с моей будущей женой!» А ты что? Стоял и блеял, как баран. Тряпка!
— Замолчи, Анжела, — тихо, но твердо произнес Павел.
Она на мгновение опешила от такого тона, но тут же вспыхнула с новой силой.
— Что?! Ты мне смеешь указывать? После того, что я пережила? Этот смрад, эта грязь, эта отвратительная еда! И эти доски в углу… Я думала, меня стошнит! И ты еще смеешь мне рот затыкать? Да я для тебя все делаю! Я тебя в люди вывела! Кем ты был, когда мы познакомились? Провинциальный мальчик в потертых джинсах. Я научила тебя одеваться, я ввела тебя в свой круг, я нашла тебе престижную работу через своих знакомых! А ты так мне платишь?
Павел резко затормозил на обочине. Машина встала. Он повернулся к ней, и Анжела впервые увидела в его глазах не обожание и покорность, а холодную ярость.
— Работу я нашел себе сам, Анжела. И в люди я вышел сам, потому что у меня есть мозги и образование, которое мне, между прочим, дали те самые «дикари». Те самые, которые продали корову, чтобы я мог учиться в городе.
— Ах, какая трогательная история! — съязвила она. — Продали корову! И что, я теперь должна им в ножки кланяться за это? Они родили тебя — они и должны были тебя обеспечивать. Это их обязанность.
Ее слова были как удары хлыста. Павел вдруг осознал, что они говорят на разных языках. Даже не на разных языках — они жили в разных вселенных, с разными системами ценностей. В его вселенной были долг, благодарность, любовь к родителям. В ее — только выгода, статус и бесконечное «я».
— Моя мать, — сказал он медленно, глядя ей в глаза, — всю ночь не спала, чтобы напечь пирогов для тебя. Пирогов, которые ты даже не попробовала. Мой отец достал лучшую наливку, которую берег на мою свадьбу. Моя мать постелила скатерть, которая была ей дороже всего, потому что это память о ее матери. А ты… ты все это растоптала своими белыми сапогами. Ты не просто их оскорбила, ты плюнула им в душу.
— Ой, какие мы нежные! — рассмеялась Анжела. — Душа! О чем ты говоришь, Паша? Какая душа в двадцать первом веке? Есть комфорт, есть успех, есть деньги. Все остальное — лирика для нищих. И если ты хочешь быть со мной, тебе придется это усвоить. И выбрать. Либо я, либо твоя нищая семейка с их средневековыми понятиями.
