Он не договорил. Отец молча положил молоток на перекладину забора. Он посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом, и морщины в уголках его глаз стали глубже. Потом он шагнул вперед и неуклюже, по-мужски, обнял Павла за плечи. Крепко, до хруста.
— Вернулся, сынок? — глухо спросил он. — Ну и ладно.
Этого было достаточно. В этих двух словах было все: и прощение, и принятие, и отцовская любовь, которая никуда не делась.
Людмила Ивановна подбежала к ним, обхватила обоих, прижалась мокрой щекой к куртке сына и заплакала. Плакала беззвучно, сотрясаясь всем телом. И Павел, взрослый тридцатилетний мужчина, тоже не выдержал и заплакал, уткнувшись в отцовское плечо, пахнущее деревом, железом и домом.
Они стояли так посреди двора, трое, объединенные горем и любовью, пока не опомнились.
— Пойдем в дом, сынок, ты замерз поди, — засуетилась мать, вытирая слезы. — Голодный, небось? У меня пироги еще остались…
Они вошли в дом. В горнице было тепло и пахло сдобой. На столе лежала та самая, «слишком пестрая» скатерть. В красном углу мирно теплилась лампадка перед старыми иконами. Все было на своих местах. И Павел понял, что он тоже наконец на своем месте.
Он сел на лавку, где вчера сидел отец, и с жадностью ел остывший пирог с капустой. Это была самая вкусная еда в его жизни. Мать сидела напротив и смотрела на него, не в силах сдержать счастливой улыбки. Отец молча подливал ему в кружку горячий чай с душицей.
Никто не спрашивал про Анжелу. Никто не упрекал. Они просто были вместе. В этот вечер Павел понял простую вещь: можно построить карьеру, заработать все деньги мира, жить в самой роскошной квартире. Но если тебе некуда вернуться, если нет людей, которые любят тебя не за что-то, а просто так, — ты самый бедный человек на свете. Он был богат. Невероятно богат. И его богатство было здесь, в этом старом деревянном доме, за столом, накрытым цветастой скатертью.
