Людмила Ивановна проснулась еще затемно, хотя будильник был заведен на шесть. Сон не шел. Сегодня был тот самый день, которого они с Григорием ждали и боялись последние три года. Пашка, их единственный сын, гордость и надежда, вез невесту. Из самой Москвы.
— Гриша, вставай, — шепотом позвала она мужа, толкнув его в бок. — Тесто уже подошло, надо печь растапливать. Да смотри, дрова бери березовые, сухие, чтобы дыму не было. Не дай бог, закоптит, что девочка подумает?
Григорий Петрович, кряхтя, спустил ноги с высокой кровати. Он был мужчиной крупным, молчаливым и основательным. Всю жизнь проработал на пилораме, руки имел тяжелые, в мозолях, но сердце доброе. Он редко спорил с женой, особенно когда дело касалось сына.
— Да встаю я, Люда, встаю. Чего суетишься? Чай, не английская королева едет, а наша, русская девка. Ну, городская, подумаешь…
— Ой, Гриша, ты Пашку не слушал? — Людмила уже накидывала халат, торопливо закалывая седеющие волосы. — Он же сказал: Анжела — девушка непростая. У нее свой бизнес, салон какой-то красоты. Привыкла к комфорту. А у нас что? Удобства, прости господи, во дворе, да и те покосились. Хоть бы ты дверь в туалете смазал, скрипит, как потерпевшая.
Весь день прошел в лихорадочной суете. Людмила Ивановна накрывала на стол так, словно ждала проверку из санэпидемстанции. Достала лучшую скатерть — ту самую, цветастую, с яркими маками и васильками, которую берегла для особых случаев. Она казалась ей верхом нарядности и праздника. Натерла до блеска граненые рюмки, выставила холодец, который варила всю ночь, напекла пирогов с капустой и мясом, достала соленья. В доме пахло уютом, сдобой и немного — старым деревом, запах которого не выветрить ничем.
Ближе к обеду к воротам подъехала блестящая черная иномарка. Машина была такой низкой, что Людмила испуганно охнула, когда та чиркнула дном о кочку возле их забора.
— Приехали! — выдохнула она, вытирая руки о передник и срывая его с себя. — Гриша, надевай пиджак!
Они вышли на крыльцо. Из машины вышел Павел — повзрослевший, раздобревший, в модном пальто нараспашку. А следом, брезгливо морщась, выбралась она. Анжела.
Первое, что бросилось в глаза Людмиле, — это абсолютно белые, замшевые сапоги на тонкой шпильке. В их деревне, где асфальт заканчивался за пять километров до въезда, такая обувь выглядела как вызов здравому смыслу. Девушка была красива той холодной, отстраненной красотой, которую видишь в журналах: идеально гладкие волосы, ни одной морщинки, губы, словно нарисованные, и глаза, спрятанные за темными очками, несмотря на пасмурную осень.
— Мама, папа, встречайте! — Павел раскинул руки, обнимая родителей.
Людмила прижалась к сыну, вдыхая запах дорогого парфюма, который перебивал родной запах ее ребенка.
— Здравствуйте, — процедила Анжела, не снимая очков. Она даже не кивнула, а лишь слегка повела подбородком.
— Здравствуй, доченька, добро пожаловать, — засуетилась Людмила, пытаясь обнять гостью, но та ловко увернулась, сделав вид, что поправляет сумочку.
