— Павел, ты же сказал, что здесь есть дорога, — голос у Анжелы был высокий, капризный, с металлическими нотками. Она смотрела на свои белые сапоги, на которых уже виднелись капельки осенней грязи. — Я чуть каблук не сломала. Это же ужас какой-то.
— Ну, Анжелик, это же деревня, экзотика! — виновато улыбнулся Павел, подхватывая ее чемодан. — Пойдем в дом, там тепло.
Они двинулись к крыльцу. Григорий Петрович молча наблюдал за этой сценой, нахмурив густые брови. Он заметил, как сын, его Пашка, который раньше мог и трактор починить, и забор поправить, теперь семенит вокруг этой фифы, словно лакей.
Как только Анжела переступила порог сеней, она демонстративно зажала нос надушенным платком.
— Боже, Паша, чем это воняет? — громко спросила она.
Людмила замерла. В сенях пахло сушеными травами, немного старой овчиной от тулупа и, конечно, скотиной — сарай был пристроен к дому, так строили испокон веков, чтобы зимой в тепло не выходить.
— Это… хозяйством пахнет, — тихо сказала Людмила, чувствуя, как краснеют щеки. — У нас коровка, поросята…
— Навозом это пахнет, а не хозяйством, — отрезала Анжела, проходя в горницу.
Она оглядела комнату так, словно попала в музей пыток. Ее взгляд скользнул по домотканым половикам, по старинному буфету, по фотографиям в рамках на стенах. Людмила видела, как кривится ее лицо.
— Паша, куда мне поставить сумку, чтобы она не провоняла? — спросила гостья, не глядя на хозяев. — И где здесь можно помыть руки? Надеюсь, вода горячая есть?
— Умывальник вон там, в углу, — Григорий махнул рукой в сторону кухни. — Вода в бачке теплая, я подогрел.
Анжела подошла к умывальнику — старой конструкции с «пипкой», на которую надо давить снизу. Она брезгливо потыкала в нее пальцем с длинным маникюром.
— Серьезно? — она обернулась к Павлу. — Ты привез меня в девятнадцатый век? Как я должна этим мыть руки?
— Анжел, ну потерпи, завтра уже уедем, — зашептал Павел.
— Я не для того делала маникюр за двадцать тысяч, чтобы сломать его об этот… агрегат.
Людмила Ивановна метнулась к ней с кувшином теплой воды и тазиком.
— Давай я полью, деточка, давай, вот так, — она лила воду на холеные руки будущей невестки, чувствуя себя служанкой в собственном доме. Анжела даже не поблагодарила, лишь стряхнула воду и потребовала полотенце.
— Только чистое, пожалуйста. И без запаха, — добавила она.
Григорий Петрович сидел на табурете, сцепив пальцы в замок. Костяшки побелели. Он смотрел на сына, ожидая, что тот одернет невесту, скажет ей хоть слово. Но Павел лишь виновато улыбался и разводил руками, мол, ну вот такая она, потерпите.
Это было только начало. Впереди был обед.
Когда все наконец уселись за стол, напряжение в воздухе можно было резать ножом. Людмила Ивановна старалась не замечать высокомерия гостьи. В конце концов, мать готова стерпеть все, лишь бы сыну было хорошо. Если Паша ее выбрал, значит, есть за что любить. Может, она просто устала с дороги? Может, городской девушке и правда в диковинку их простая жизнь?
