В этот момент во дворе закукарекал петух. Петя, гордость Григория, огромный, с переливающимся хвостом, решил подать голос, хотя время было послеобеденное.
Анжела вздрогнула и выронила вилку (она все-таки ковыряла холодец, выискивая там мясо без жира).
— Петух поет, — буркнул Григорий.
— Поет? Это он орет! Как резаный! — взвизгнула Анжела. — Вы можете его заткнуть? У меня сейчас лопнут перепонки. Паша, скажи им, чтобы они убрали эту птицу!
— Куда ж мы его уберем? — удивилась Людмила. — Он во дворе гуляет.
— Ну так загоните его куда-нибудь! Или суп из него сварите! Невозможно же сидеть! Вонь, эта жуткая скатерть, а теперь еще и этот вопль. Я здесь с ума сойду. Паша, почему ты не предупредил, что твои родители живут в таком… зоопарке?
Слово «зоопарк» повисло в воздухе. Григорий Петрович положил вилку. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел. Он медленно поднял голову и посмотрел на невестку. В его глазах, обычно спокойных и добрых, зажегся нехороший огонек.
— Мы здесь живем, дочка, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — И родители наши жили. И деды. И никто не жаловался.
— Ну, значит, у них не было вкуса и самоуважения, — фыркнула Анжела, не чувствуя опасности. Она привыкла, что перед ней все лебезят. — Человек должен стремиться к лучшему, а не гнить в навозе. Паша, мне нужно еще чаю. И помой кружку получше, на ней какой-то налет.
Павел метнулся к чайнику. Людмила сидела, сжавшись в комок, словно ожидая удара. Она видела, как на шее мужа вздулась жилка. Терпение Григория было огромным, как сибирская река, но у каждой реки есть берега. И вода уже подступала к самой кромке.
Анжела встала из-за стола и пошла по комнате, цокая каблуками по крашеным половицам. Ей было скучно, и она искала, к чему бы еще придраться, чтобы развлечь себя и показать свою значимость. Ее взгляд упал на красный угол.
Красный угол в доме Григория и Людмилы был особенным местом. Там, на угловой полке, стояли старинные иконы в темных окладах: Николай Чудотворец и Казанская Божья Матерь. Иконы достались Григорию от бабушки, которая спасла их из горящей церкви в тридцатые годы. Они были обрамлены вышитым рушником — тонкой, кружевной работы, уже пожелтевшим от времени. Перед иконами теплилась лампадка, а рядом лежала засохшая веточка вербы с последнего Вербного воскресенья. Это было сердце дома, его душа и защита.
Анжела подошла к углу вплотную. Она наклонила голову, рассматривая иконы с видом оценщика в ломбарде.
— Ого, какой антиквариат, — протянула она насмешливо. — Паша, смотри. Это же, наверное, денег стоит, если отреставрировать. Хотя вид у них, конечно… жутковатый.
— Не трогай, Анжела, — тихо попросила Людмила. Голос ее дрожал. — Это святое.
— Ой, да ладно вам, «святое», — отмахнулась девушка. — Двадцать первый век на дворе, а вы все идолам кланяетесь. Мракобесие какое-то.
Она протянула руку и брезгливо потрогала край рушника.
