— А эта тряпка зачем? Пылесборник же натуральный! — Анжела поморщилась и чихнула, картинно прикрыв рот ладошкой. — Фу, здесь пылища вековая! У меня аллергия начнется. Паша, убери это немедленно.
— Что убрать? — не понял Павел, который все еще возился с чаем.
— Ну вот это все! — она широким жестом обвела иконы и рушник. — Весь этот угол. Он портит весь интерьер, давит на психику. Эти глаза на досках… они на меня смотрят, мне не по себе. Давайте накроем чем-нибудь или вынесем в чулан. Я не смогу спать в доме, где на меня пялятся эти…
Она не договорила. Анжела потянулась, чтобы снять рушник, намереваясь, видимо, бросить его на стул или на пол. Ее пальцы с длинными красными ногтями ухватили старинную ткань.
В этот момент раздался грохот.
Григорий Петрович встал. Он встал так резко, что тяжелый дубовый стол содрогнулся, и посуда жалобно зазвенела. Граненая рюмка покатилась, упала на пол и разлетелась вдребезги. Звон стекла в полной тишине прозвучал оглушительно.
Анжела вздрогнула и отдернула руку, испуганно обернувшись. Она увидела перед собой не добродушного деревенского мужичка, которого она презирала, а разъяренного медведя. Лицо Григория потемнело, глаза метали молнии. Он не кричал, но от его вида стало холодно даже Людмиле.
— А ну, отойди, — сказал он. Голос его был тихим, но в нем звучала такая сталь, что Павлу захотелось спрятаться под стол. — Руки убрала.
— Вы… вы чего? — пролепетала Анжела, растеряв весь свой лоск. — Я просто хотела…
— Я сказал — отойди от икон! — рявкнул Григорий так, что стекла в окнах задребезжали. — Ты в чьем доме находишься, пигалица? Ты кем себя возомнила?
— Паша! — взвизгнула Анжела, ища защиты у жениха. — Он на меня орет! Сделай что-нибудь!
Но Павел стоял, прижавшись к дверному косяку, бледный и растерянный.
— Ты пришла в мой дом, — Григорий вышел из-за стола и сделал шаг к ней. Он был огромен и страшен в своем гневе. — Тебя встретили как родную. Стол накрыли, лучшее отдали. Мать ночь не спала, готовила. А ты нос воротишь? Скатерть тебе пестрая? Навозом тебе пахнет?
Он наступал на нее, и Анжела пятилась, пока не уперлась спиной в тот самый красный угол.
— Мы для тебя — прислуга? Обслуживающий персонал? — продолжал Григорий. — Так вот, слушай меня внимательно, «королева». Здесь не твой салон красоты. Здесь люди живут. Трудом живут, землю любят, предков чтут. А ты… ты пустая. Красивая обертка, а внутри — гниль.
— Гриша, не надо, у нее сердце… — попыталась вмешаться Людмила, но муж остановил ее жестом.
— Молчи, Люда! Хватит. Натерпелись. Сын! — он повернулся к Павлу. — Если это твой выбор — твое право. Но чтобы ноги этой хамки в моем доме больше не было. Иконы ей мешают… Да эти иконы, может, единственное, что этот дом держит! А она — «тряпки», «пылесборник»…
— Да пошли вы! — вдруг взвизгнула Анжела, к которой вернулась ее наглость от страха. — Больно надо мне в вашем свинарнике оставаться! Паша, мы уезжаем! Сию же минуту! Ты слышишь?! Или я еду одна!
