Она схватила свою сумочку, задела плечом Людмилу, чуть не сбив ее с ног, и вылетела в сени.
— Я жду в машине! — донесся ее визг с улицы. — Если через минуту тебя не будет, мы расстаемся!
В горнице повисла тяжелая тишина. Павел стоял, переводя взгляд с отца на мать. Людмила плакала, закрыв лицо руками.
— Пап… ну зачем ты так? — прошептал Павел. — Она же городская, она не понимает…
— Все она понимает, сынок, — устало сказал Григорий, и гнев его ушел, оставив только горечь. Он тяжело опустился на табурет. — Хамство не имеет прописки — городское оно или деревенское. Не уважает она нас. И тебя, Паша, не уважает. Ты у нее на побегушках, как собачонка. Неужели не видишь?
— Я люблю ее, — упрямо сказал Павел, но голос его дрогнул.
— Люби, — кивнул отец. — Но дом наш не позорь. И мать в обиду не давай. Иди. Вон, сигналит уже твоя… королева.
С улицы доносился яростный гудок автомобиля. Павел потоптался на месте, потом махнул рукой и выбежал из дома.
Людмила бросилась к окну. Она видела, как сын сел в машину, как Анжела что-то яростно выговаривала ему, размахивая руками. «Мерседес» рванул с места, обдав грязью свежевыкрашенный забор, и скрылся за поворотом.
Людмила Ивановна опустилась на лавку рядом с мужем и положила голову ему на плечо.
— Уехал, — всхлипнула она. — Поссорились мы с сыном, Гриша. Навек поссорились.
Григорий обнял жену своей тяжелой, теплой рукой.
— Ничего, Люда. Ничего. Если он мужик — поймет. А если нет… значит, плохо мы его воспитали. Зато совесть наша чиста. А скатерть… — он потянулся и достал скомканную скатерть с пола. — Постели обратно, мать. Красивая скатерть. Праздничная.
Он аккуратно расправил цветастую ткань на столе, разглаживая ладонью яркие маки.
— Давай чай пить, Люда. С пирогами. Остыли поди совсем.
В доме стало тихо. Только за окном начинал накрапывать осенний дождь, да в углу, озаренные слабым светом лампады, спокойно смотрели на них старые лики святых, видевшие в этом доме и не такое. Они сохранили свою честь. А сын… Сын вернется. К корням всегда возвращаются, когда мишура облетит.
Машина неслась по размытой осенней дороге, подбрасывая на ухабах. В салоне, пахнущем дорогой кожей и духами Анжелы, стояла ледяная тишина. Павел крепко сжимал руль, глядя прямо перед собой на мелькающие деревья. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, сидела Анжела. Она больше не кричала. Она перешла на холодное, презрительное шипение, которое было хуже любого крика.
— Ты доволен? Ты унизил меня, Павел, — чеканила она слова. — Ты позволил этому… этому мужлану на меня орать. На меня! Ты хоть понимаешь, кто я и кто он? Он же дикарь, пещерный человек! Он руки после своего навоза мыл вообще?
