— В пятьдесят пять ты уже отработанный материал, — произнёс Виктор почти равнодушно, будто обсуждал списанный станок на заводе, а не жизнь женщины, с которой прожил тридцать лет.
Галина стояла в прихожей собственного дома, босиком на холодной плитке, сжимая в пальцах край выцветшего халата. Запах её кухни — супа на косточке, свежевыпеченных булочек, жареного лука — ещё витал в воздухе, но уже казался неуместным. Как будто она накрыла стол для семейного ужина, а вместо этого пришли судебные приставы.
На коврике у двери сиротливо стояли её чемоданы. Два. Больше за тридцать лет, оказывается, накопить и не успела — всё было «их общим»: их дом, их мебель, их техника, их достижения. А вот вылетала — одна.
— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — голос предательски дрогнул, хотя Галина заранее клялась себе, что не заплачет.
— Прекрати, — Виктор раздражённо взмахнул рукой. — Только без сцен. Я взрослый человек, ты тоже. Мы просто… переросли друг друга.
«Переросли?» — отозвалось внутри.
Он перерос, а я, значит, так и осталась сорняком в его огороде?
— Тридцать лет, Витя, — тихо произнесла она. — Тридцать лет не «мы», а теперь вдруг «переросли»…
— Не начинай, — поморщился он. — Ты же сама видишь. Ты один в один моя мать стала. Всё по расписанию, всё по правилам, всё так, как было «принято». Ты — прошлый век, Гал.
Он бросил эти слова почти не глядя. Но каждое вонзилось в неё, как гвоздь.
— Прошлый век, — повторила она одними губами.
— Да. Женщина должна знать, когда уйти со сцены, — он поправил дорогую куртку, купленную всего месяц назад «на распродажах». Тогда она ещё радовалась, как ему идёт. — У меня теперь другая жизнь.
Он выдержал паузу и добавил с каким‑то даже восторгом:
Галина резко выпрямилась.
— Настоящая? А это… — она рукой обвела дом, фотографии на стенах, вбитые им же когда‑то гвозди, — это что было? Репетиция?
— Не преувеличивай, — Виктор раздражённо поджал губы. — Мы прожили нормально. Ты была хорошей женой, хозяйкой. Но всё заканчивается. Я хочу ребёнка. Наследника. Понимаешь? Внуки — это одно, а вот свой сын — совсем другое.
— А Наташка? — Галина почувствовала, как внутри поднимается и гнев, и отчаяние. — Она что, не твой ребёнок?
— Дочь — это не то, — отмахнулся он. — Она уже замужем, у неё своя жизнь. А я хочу, чтобы в доме бегал маленький, чтобы на меня был похож. Чтобы я успел его на ноги поставить, пока ещё не старик.
«Пока не старик», — эхо гулко разнеслось в голове.
А она, значит, уже старуха.
— И ради этого ты выкидываешь меня с чемоданами? — в голосе прозвучала сталь.
— Не драматизируй. Я всё по‑честному делаю. Дом мой, до брака оформлен. Тебе… — он на секунду задумался, — я дам денег. Помогу снять комнату.
Это «комнату» стало третьим ударом. Как приговор: тридцать лет — и после них тебе полагается только «комната».
— А она где? — Галина даже не заметила, как перешла на «она».
— Настя? У мамы пока. Беременная всё‑таки, надо, чтобы за ней смотрели. Скоро переедет сюда.
