Я проснулась не от звука, а от тишины. Той странной, натянутой, как проволока, тишины, когда в квартире что‑то идёт не так.
За окном висела густая, зимняя тьма. Я автоматически потянулась к телефону — 3:07. Никаких уведомлений, ничего необычного. Только в кухне, за стенкой, едва слышно шуршало: стул, по‑видимому, скользнул по линолеуму, и кто‑то тихо уселся. В туалет он никогда так не ходил — босиком, шаркая тапками, всегда цеплялся за коробку с обувью. Я знала его звуки наизусть за двадцать пять лет брака.
Но сейчас он двигался как‑то… чужой.
Я сначала хотела просто повернуться на бок и снова заснуть. Ну мало ли, воду попил, таблетку от давления выпил — возраст уже. Но что‑то внутри, за грудиной, сжалось, как в тисках. Интуиция, которую я двадцать лет подряд сама себе запрещала слушать.
Я осторожно откинула одеяло. Паркет скрипнул так предательски громко, что я застыла, затаив дыхание. Квартира промолчала. Со стороны кухни послышалось короткое позвякивание — стакан? Ложка? А потом — шорох, который невозможно было спутать ни с чем: передвигается табурет, чтобы устроиться поудобнее у стола.
И — тихий, почти шёпотом, голос мужа:
— Ну, говори… Я тут. Она спит уже давно.
Я замерла в коридоре. Свет в кухне не был включён — щель под дверью оставалась тёмной. Но я теперь слышала его ясно: он сидел там, в полумраке, и говорил с кем‑то по телефону. И делал это так, как никогда не говорил при мне — приглушённо, торопливо, с какой‑то виноватой улыбкой в голосе.
— Да перестань ты, — засмеялся он негромко. — Да я тебя умоляю! Она в три ночи вообще как убитая. Не слышит она ничего.
Я почувствовала, как холодный пот выступил на спине. «Она» — это была я, конечно. Кто же ещё?
У меня внезапно пересохло во рту. Я приблизилась к дверному проёму настолько тихо, насколько могла, прильнула к косяку. Дверь в кухню была не до конца закрыта, оставляя тонкую щель, в которую пробивался только тусклый свет от уличного фонаря. В его отсвете можно было различить силуэт мужа: он сидел, опершись локтем о стол, с телефоном у уха.
И тут я услышала второй голос — далёкий, чуть искажённый динамиком, но до боли знакомый:
— Ну ты скажешь тоже, «не слышит»… У неё же слух, как у кошки. Ты помнишь, как она тогда услышала, как ты холодильник ночью открывал?
Моя Лена. Моя лучшая подруга тридцати лет.
У меня подкосились колени. Я осторожно присела прямо на пол, прислонившись спиной к стене, чтобы не упасть громко. Мир в этот момент разделился на «до» и «после». В «до» я ещё могла ошибаться. В «после» — уже нет.
— Так то было двадцать лет назад, — снисходительно хмыкнул он. — Сейчас она спит, как подбитый слон. Ты бы видела, как она вечером рухнула — только в кресле храпеть не начала.
Он засмеялся. В голосе звучало презрение, смешанное с какой‑то грубой веселостью.
