— Да, — ответила я спокойно. — Подслушивала. В своей квартире. Разговор своего мужа и своей лучшей подруги. Удивительно, правда?
Дочь смотрела то на меня, то на него, не веря.
— Пап, — выдохнула она, — это правда?
Он на секунду замялся. И эта секунда оказалась достаточной.
— Да что вы обе… — начал он нападать привычным тоном. — Я с Леной просто… просто болтал. Она там хотела… ну…
— Она хотела с тобой на базу, — холодно уточнила я. — Вдвоём. Два дня. «Для того, чтобы ты почувствовал себя мужчиной».
Дочь закрыла лицо руками.
Он попытался перейти в наступление:
— Да вы всё преувеличиваете! Это просто шутки были! Ты же меня знаешь, я могу сказать лишнее, но это не значит…
— Я тебя знаю, — перебила я. — Двадцать пять лет. И Лену знаю — тридцать. Вы оба привыкли, что можно всё выдать за «шутку». За «да ладно тебе». За «не драматизируй».
Я посмотрела ему прямо в глаза.
Он шумно выдохнул, бросил взгляд на часы:
— Слушай, давай не сейчас, а? Мне ехать надо. Мы потом спокойно сядем…
— Ты уже спокойно посидел ночью, — сказала я. — Теперь моя очередь.
Я пододвинула к нему папку с документами.
— Что это? — насторожился он.
— Это, — ответила я, — наша жизнь на бумаге. Квартира, дача, гараж, доверенность. Ты когда‑то дал мне право распоряжаться всем этим. Сегодня утром я воспользовалась этим правом.
Он побледнел ещё сильнее:
— Я не делала ничего за твоей спиной, — чётко произнесла я. — Я оформила бумаги так, как давно следовало. Квартира — теперь моя. Дача — в равных долях: моя и дочери. Гараж ты можешь забрать себе, вместе с машиной и удочками.
— Да ты с ума сошла! Как ты вообще могла без меня…
— С доверенностью, которую ты сам мне выдал, — напомнила я. — Ты же доверял мне, помнишь? Тогда, когда я ещё была не «подбитый слон», а жена, которой можно доверить всё.
В глазах дочери блеснули слёзы, но она молчала. Смотрела на отца так, как будто впервые его видела.
— Я не хочу, — сказала я спокойно, — делить с тобой жизнь, которую ты уже давно делишь с кем‑то другим. И с этой женщиной — которой я была подругой тридцать лет — тоже не хочу.
Он хлопнул ладонью по столу:
— Ну, подумаешь, уикенд! Мы же ещё никуда не съездили, ничего не было. Ты сама говоришь, «факты» любишь. Факта нет!
Я почувствовала, как во мне что‑то ёкает — последняя попытка старой я ухватиться за спасительный аргумент: «но ведь ещё ничего не случилось». И тут же услышала ночной смех. «Главное, чтобы она истерику не закатила…»
— Факт есть, — тихо сказала я. — Факт — то, как вы обо мне говорили. Как смеялись над моей наивностью. Как планировали врать. Всё остальное — детали.
Он посмотрел на дочь, как будто ища в ней поддержку:
— Скажи матери, что она с ума сошла. Ну, серьёзно, ты же понимаешь…
Дочь поднялась. Голос её дрожал, но слова были чёткими:
— Пап, — сказала она, — я… я не знаю, что вы там с тётей Леной собирались, но… после того, что мама рассказала… Я не могу сказать, что она «сошла с ума». Я могу сказать только одно: ты нас предал.
Он открыл рот, закрыл, не находя слов.
