Лена тоже засмеялась. Её смех я знала — всегда звонкий, заразительный, немножко хрипловатый. Я под этот смех прожила половину жизни: мы вместе растили детей, мы плакали на кухне над её первым разводом, мы отмечали мой юбилей — она тогда кричала тост, чуть не свалив бокал на пол.
Теперь этот смех прозвучал другим. Он резал слух, как стекло.
— Ну да, ну да, — сказала она. — Ничего, пусть спит. Главное, чтобы она в следующие выходные тоже спала и не заметила, что ты от неё сбежал.
— Ой, перестань, — фыркнул он. — Я ж не в Антарктиду, а на уикенд. Два дня. Скажу ей, что с Виталькой на рыбалку. Она и обрадуется — отдохнёт от моих носков.
Меня охватила тошнота.
Два дня. Уикенд. Рыбалка. Виталька, который уже пять лет как не выходит никуда дальше гаража, потому что у него «поясница», и вся его рыбалка — это бутылка пива у телевизора. Муж явно не утруждался даже придумать правдоподобную ложь.
Я слушала и не верила. Я словно вышла из собственного тела и смотрела на происходящее со стороны: женщина в старой домашней футболке, с заправленной кое‑как в пучок седой прядью, сидит в темном коридоре своей собственной квартиры и подслушивает разговор мужа и лучшей подруги. Они обсуждают её, как обсуждают старую мебель: стоит ли выбросить или ещё можно прикрыть пледом и не позориться.
— Ты представляешь, — говорила Лена, — мы с тобой вдвоём, море, гостиница… Ну ладно, не море, у нас же там только озеро. Но всё равно! Два дня без её вечных советов и её «а ты подумала, Лен, как это будет выглядеть?»
Она попыталась передразнить меня, и у неё это получилось слишком хорошо. Я вспомнила, как буквально две недели назад мы с ней сидели на этой же кухне, пили чай, и я пыталась отговорить её от какого‑то сомнительного кредита. Она тогда обиделась, но уже через полчаса снова смеялась. Я думала — оттаяла. Оказалось, что просто запомнила каждое моё слово, чтобы теперь над ним посмеяться.
— Да не напоминай, — в голосе мужа послышалось раздражение. — Я уже устал слушать её «мудрости». Всё знает, всё понимает, всех жалеет… Кроме меня.
Он сделал паузу, а потом, тише, почти нежно добавил:
— С тобой хоть жить хочется. Ты живая. Рядом с тобой я ощущаю себя мужчиной.
Эти слова я слышала когда‑то. Лет двадцать пять назад. Только адресованы они были мне. И тоже — шёпотом, в темноте, с лёгкой хрипотцой в голосе. Тогда я плакала от счастья. Сейчас — просто не могла заплакать. Слёз не было. Было ощущение, что внутри вместо сердца — пустая банка, в которой гулко катается металлический шарик.
— Ой, брось, — кокетливо произнесла Лена. — Мужчиной он себя ощущает… Посмотрим, как ты себя мужчиной почувствуешь, когда будешь чемодан таскать. Я твоя хрупкая дама.
Они оба засмеялись. Долго. С той самой лёгкостью, которой в нашем доме давно уже не было. Сдавленный, усталый, домашний смех куда‑то исчез — вместо него в ночной тишине звучал праздничный, веселый, чужой смех двух человек, которым было весело за мой счёт.
И вдруг Лена сказала то, что добило меня окончательно:
