В четверг я ещё раз проверила документы, позвонила в нотариальную контору, где нас знали уже много лет, и уточнила некоторые юридические нюансы. Голос секретарши в трубке был будничным, деловым. Для неё это были просто бумажки. Для меня — ножницы, которыми я наконец‑то собиралась перерезать те верёвки, что столько лет держали меня на месте.
— Вы уверены, что хотите оформить всё именно так? — спросил меня нотариус. — Это серьёзный шаг.
— Уверена, — ответила я. — Очень давно уверена. Просто шла к этому медленно.
Вечером, когда мы с мужем легли спать, он, неожиданно для себя самого, повернулся ко мне и погладил по плечу.
— Ты чё‑то у меня грустная в последнее время, — сказал он. — Устала?
— Наверное, — ответила я. — С возрастом усталость накапливается.
Он что‑то промычал, уже погружаясь в сон. Усталость в его понимании означала «накапливание лет». В моём — «накапливание предательства».
Ночь прошла спокойно. Он не вставал в три часа. Лена не звонила. Может, они уже всё обсудили заранее.
В пятницу утром я проснулась раньше всех. В доме стояла тишина, но эта тишина уже не давила. Она была как чистый лист бумаги.
Я встала, оделась не в розовый халат, а в своё лучшее повседневное платье, которое обычно берегла «для гостей». Уложила волосы, чуть подкрасила глаза. В зеркале на меня смотрела женщина, которая вдруг стала немного другой. Не моложе — нет. Но твёрже.
В коридоре стоял чемодан мужа. Рядом — рюкзак. Он подготовился. Я — тоже.
До вечера оставалось несколько часов.
Весь день прошёл в странном, вязком ожидании. Муж ходил по квартире довольный, насвистывая что‑то себе под нос, периодически проверяя, на месте ли билеты и документы. Я успевала одновременно готовить ему дорожные бутерброды, укладывать в сумку тёплые носки «на базу» и писать в мессенджере дочери:
«Не задерживайся. Постарайся быть к шести. И, пожалуйста, не пугайся, если папа будет не в лучшем настроении».
Она отписалась коротко: «Буду. Люблю».
Лена прислала мне в обед смайлик и фотографию нового маникюра: алый, с блёстками. Подпись гласила: «Готовлюсь к выходным». Я смотрела на эту фотографию долго, почти завороженно. Когда‑то она присылала мне фото новых штор, салатов, своих внуков. Теперь — маникюр для моего мужа.
— Ты чего такая? — спросил он, заметив, как я задумалась в телефоне. — Опять в этих своих женских штучках утонула.
— Ага, — кивнула я. — У нас, у женщин, знаешь ли, свой мир.
Он фыркнул и ушёл в комнату проверять ещё раз, всё ли собрал.
К пяти вечера он уже был полностью готов — умылся, оделся в свою «походную» куртку, натянул джинсы, которые считал молодёжными, побрызгался одеколоном, от которого у меня последние годы болела голова. Я знала, что этот одеколон ему подарила Лена на день рождения, «потому что у тебя, Пашка, вкус как у пенсионера».
В шесть ровно позвонили в дверь. Я пошла открывать. На пороге стояла дочь — с чемоданчиком на колёсиках, в пальто, с чуть растрёпанными волосами.
— Мам, — она обняла меня крепко, — что случилось?
