В этот момент зазвонил его телефон. На экране высветилось: «Лена 🧡». Я успела заметить это, прежде чем он резко перевернул телефон экраном вниз.
— Возьми. Скажи ей, что уикенд переносится. На неопределённый срок.
Он не стал брать трубку. Телефон замолчал, потом снова зазвонил. Он выругался, схватил его и вышел в коридор. Мы с дочерью остались в кухне.
— Мам… — прошептала она. — Ты… давно это подозревала?
— Нет, — ответила я честно. — До той ночи — нет. Я верила. И им обоим. Это и есть моя вина. В том, что слишком верила.
— И что теперь? — спросила она.
Я посмотрела в окно. Вечер только начинался, но для меня уже наступало утро другой жизни.
— Теперь, — сказала я, — у него будет уикенд. Но не тот, который он планировал. Ему придётся собирать вещи. И учиться жить без меня. А мне — без него. И без Лены.
В коридоре послышался его голос — взвинченный, резкий:
— Да не приеду я! Здесь всё… короче, меня… мне некогда!.. Да подожди ты, не кричи!..
Я услышала в динамике Ленин визг, но слов разобрать не могла. И уже не хотела. Эти голоса больше не были частью моей жизни.
Через несколько минут он вернулся в кухню. Лицо его было перекошено злостью.
— Ты довольна? — процедил он. — Ты разрушила всё! Ей теперь плохо, мне тоже…
— Я разрушила? — тихо повторила я. — Я просто перестала закрывать глаза.
Он схватил чемодан, рюкзак, зашумел в коридоре.
— Ладно, живите как хотите, — крикнул он. — Я ещё посмотрю, как вы тут без меня запоёте!
Дверь хлопнула. В квартире стало тихо.
Я сидела за столом, дочь — рядом. Мы молчали. Этот момент был не похож ни на одну из наших прежних ссор. В них всегда оставалась дверь назад. Сейчас — нет.
— Мам, — первой нарушила тишину дочь, — а тётя Лена… Она знала… всё это время?
— Она знала, что я ей верю, — ответила я. — И этим пользовалась. Этого достаточно.
Телефон на столе снова завибрировал. На экране — «Лена». Я смотрела на него несколько секунд, потом нажала «отклонить». Через минуту пришло сообщение: «Ты всё не так поняла. Давай поговорим. Мы же подруги».
Я медленно набрала ответ: «Подруги так не делают». И заблокировала её номер.
Дочь взяла меня за руку:
— Мам, может, тебе всё‑таки… тяжело одной будет?
Я улыбнулась — на этот раз почти по‑настоящему.
— Тяжело — это прожить двадцать пять лет в браке и однажды проснуться ночью, чтобы услышать, во что превратились твои 25 лет и 30 лет дружбы, — сказала я. — Всё остальное — просто жизнь.
Мы молчали ещё немного, потом дочь встала:
— Пойдём, — сказала она. — Давай разберём папины вещи. Хоть чем‑то займём руки.
Мы вышли в коридор. Чемодан он увёз, но в шкафу осталось достаточно его рубашек, старых свитеров, каких‑то мелочей. Я открыла дверцу и впервые за долгое время не почувствовала привычного укола: «Я должна всё это стирать, гладить, складывать».
Теперь я была ему ничего не должна.
