Он встал, пошёл на кухню, и Лена услышала, как он шарит в холодильнике. Обыденность этого жеста — его спины, его движений — вдруг показалась ей чужой. Как будто она смотрит кино о своей жизни, но актриса на экране — не она.
— Нет, Серёжа, — сказала она, когда он вернулся с бутылкой и двумя фужерами. — Сегодня не отметим. Сегодня я хочу, чтобы ты услышал меня. Как я услышала тебя.
Он замер с бутылкой в руке, и в этот момент Лена увидела в нём мальчика — того самого, с которым познакомилась в институте, который краснел от её улыбки и писал стихи на салфетках. Но мальчик ушёл, растворился в этом мужчине, который предпочёл лёгкость правды.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он осторожно, ставя бутылку на стол.
Лена глубоко вдохнула. Слова жгли горло, но их нужно было сказать. Давно нужно.
— Я имею в виду, что устала быть «курицей». Устала притворяться, что не замечаю твоих взглядов на официанток, твоих «но» на мои идеи о втором ребёнке, твоих историй за спиной. Десять лет я была твоим тылом, Серёжа. А ты… ты был моим фронтом. Но фронт не должен стрелять в тыл.
Он сел обратно, и теперь в его глазах было настоящее беспокойство — не раздражение, а страх.
— Лена, ты о чём? Развод? Из-за шутки?
— Не из-за шутки, — она покачала головой. — Из-за того, что шутки — это маска. А под ней — правда. Ты не уважаешь меня. Не как равную. И я. я больше не хочу жить без уважения.
Сергей молчал долго, слишком долго. Потом потянулся к бутылке, но рука замерла.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — Дай мне время. Не горячись.
— Время? — Лена встала, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. — У нас его было десять лет. Но ладно. Думай. А я. я пойду в спальню. Одна.
Она ушла, оставив его в гостиной с бутылкой и фужерами. Дверь спальни закрылась тихо, но этот звук эхом отозвался в её душе. Лена легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Слёзы наконец пришли — тихие, без всхлипов, просто текли по щекам, пропитывая подушку. Но в этой боли было что-то очищающее, как после долгой жары — первый дождь.
На следующий день утро началось с тишины. Сергей ушёл на работу рано, оставив записку на кухонном столе: «Позвоню днём. Люблю. С.» Лена прочитала её, сложила вчетверо и положила в ящик — туда, где хранила старые открытки. Костя должен был вернуться к обеду — бабушка обещала привезти его после кружка рисования. Лена встала, сварила кофе, села за стол и впервые за утро позволила себе подумать о будущем. Не о разводе — это слово пугало, — а о себе. О той Лене, которая любила читать поздними вечерами, которая мечтала о курсах фотографии, которая когда-то танцевала в универе под дождём.
Телефон зазвонил — номер подруги, Оли, той, что всегда говорила «не терпи, Лен, ты заслуживаешь большего».
— Алло? — Лена ответила, и голос её был ровным, почти бодрым.
— Леночка! Как вчера? Выпили за вас? — Оля щебетала, как всегда, полная энергии.
Лена помолчала, глядя в окно на серый московский двор, где листья кружили в вихре ветра.
