Но время не лечит — оно лишь проверяет, выдержит ли рана или прорвётся нарывом. Лена проснулась на следующий день с ощущением, будто балконный воздух той ночи пропитал всё внутри неё: холодной ясностью, которая не даёт вернуться к старым иллюзиям. Сергей ещё спал, его дыхание ровное, почти безмятежное, как у человека, чьи сны не тревожат тени. Она встала тихо, прошла на кухню и налила себе чашку чая — крепкого, с лимоном, того, что всегда помогал собраться с мыслями. За окном Москва просыпалась под ноябрьским серым небом: машины ползли по мокрому асфальту, листья, последние, упрямые, цеплялись за ветви, а в воздухе висел запах дождя, который вот-вот прольётся.
Костя зашуршал в своей комнате — ранний подъём, как всегда по понедельникам, когда ждала школа и уроки рисования. Лена улыбнулась, услышав его шаги: босые, лёгкие, по паркету. Он влетел на кухню, волосы торчком, глаза сонные, но яркие, как утренний свет.
— Мам, сегодня я нарисую нас с тобой и папой. Как в парке, помнишь? С тем большим дубом.
Она обняла его, прижав к себе, и в этот миг почувствовала, как сердце теплеет — несмотря ни на что. Костя был их общим миром, хрупким и чистым, тем самым, ради чего она столько раз проглатывала обиды.
— Конечно, солнышко. Нарисуй. И пусть дуб будет самым высоким — как наша семья.
Он кивнул, серьёзно, и уселся за стол с хлопьями, болтая о том, как Петька из класса хвастается новым велосипедом. Лена слушала, кивая, но мысли её витали где-то дальше — в том сообщении, которое жгло карман, как недописанное письмо. «Подождём. Время лечит». Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка, и с каждым оборотом ранили глубже. Подождём чего? Пока она забудет? Пока снова станет удобной, тихой, той, над кем можно посмеяться в компании?
Сергей появился позже, уже одетый для работы: костюм, галстук, лёгкая улыбка, которую он всегда надевал, как маску. Он поцеловал её в щёку — привычно, нежно, — и Лена ответила тем же, но внутри что-то сжалось. Как легко он переключается, подумала она. Как будто вчерашний вечер на балконе был всего лишь сном.
— Доброе утро, любимая. Как спалось?
— Нормально, — ответила она, помешивая чай. — А тебе?
— Тоже. Думал о тебе. О нас. Может, на выходных сходим в театр? Как раньше. «Ромео и Джульетта» — романтика.
Костя поднял голову от миски, глаза загорелись.
— А меня возьмёте? Я хочу Ромео быть!
Сергей рассмеялся — искренне, от души, и на миг Лена увидела в нём того парня из института, с гитарой и мечтами. Но смех угас, и она вспомнила: смех — это тоже маска, иногда.
— Конечно, возьмём, чемпион. А теперь — сборы, автобус не ждёт.
Он ушёл через полчаса, оставив после себя запах одеколона и лёгкий беспорядок — галстук на стуле, кофе на столе. Лена проводила Кости до школы, по пути болтая о пустяках: о погоде, о том, как хорошо, что зима близко и можно будет кататься на коньках. Но внутри неё зрела решимость — тихая, но непреклонная. Пора поговорить. Не криком, не скандалом, а по-настоящему. Чтобы он услышал не эхо шуток, а её голос.
