— Что… что ты имеешь в виду, Катя? — Алексей замер, уставившись на жену так, словно она только что произнесла нечто немыслимое, вроде отказа от их совместных планов на отпуск или внезапного решения уволиться с работы. В его глазах мелькнуло недоумение, смешанное с лёгким раздражением, которое он ещё не успел осознать полностью. Руки, всё ещё сжимавшие сумку с продуктами, опустились, и пакет тихо стукнулся о пол у порога.
Катя стояла у окна гостиной, скрестив руки на груди, и смотрела на него спокойно, но в этом спокойствии таилась усталость, накопившаяся за годы, словно осадок в бокале с вином, который теперь всплыл на поверхность. За окном осенний вечер опускался на их небольшой московский район мягким, но настойчивым сумраком, окрашивая листья на клёнах в оттенки ржавчины и золота. Она не повернулась сразу, давая словам повиснуть в воздухе, как дым от сигареты, которую она так и не закурила, хотя рука инстинктивно потянулась к пачке на подоконнике.
— Именно то, что сказала, Лёша, — наконец ответила она, оборачиваясь. Её голос был ровным, без крика или истерики, но в нём сквозила твёрдость, которой Алексей не слышал от неё уже давно, пожалуй, с тех пор, как они спорили о покупке этой квартиры. — Я устала. Устала быть нянькой, водителем, психологом и клоуном для твоей матери. Годами. И сегодня… сегодня я решила, что хватит.
Алексей медленно поставил сумку на стол, не отрывая от неё взгляда. Он был человеком привычек: каждый вечер после работы — ужин вдвоём, разговоры о дне, лёгкие шутки, чтобы разрядить напряжение. Но сейчас привычный ритуал рушился, и он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Катя, его Катя — всегда такая понимающая, всегда готовая помочь, — стояла перед ним как незнакомка, с этими словами, которые эхом отдавались в его голове.
— Катя, подожди, — он сделал шаг вперёд, протягивая руку, но она чуть отстранилась, и это движение кольнуло его острее, чем любые слова. — Мама… она же не специально. Ты знаешь, как она одинока после смерти папы. А я. я же работаю допоздна, не могу всегда быть рядом. Ты сама говорила, что ей нужно внимание, что мы — её семья.
Катя усмехнулась, но в этой усмешке не было радости, только горькая ирония, которую она обычно прятала за улыбкой. Она опустилась на стул у стола, жестом приглашая его сесть напротив, и Алексей повиновался, хотя внутри всё сопротивлялось этому приглашению к разговору, который обещал быть долгим и болезненным.
