Людмила Петровна подняла глаза — мокрые, полные слёз, которые она не стала вытирать. В них была не злость, а боль, глубокая, как трещина в старом дереве.
— Потому что боюсь, дочка. Боюсь остаться одна. По-настоящему одна. После вашего отца… мир сузился. Квартира, врачи, тишина. А Катя — она такая живая, такая сильная. Я завидовала. Думала: «Если скажу всем, как она ‘плохо’ со мной, то они… пожалеют. Помогут». Глупость. Горькая глупость.
Алексей почувствовал ком в горле — слова матери эхом отзывались в нём, в его собственной вине. Он встал, подошёл к ней и опустился на колени, беря её руки в свои.
— Мам, мы не оставим. Никогда. Но так… так мы все страдаем. Катя страдает. Я страдаю. Ты — тоже. Нужно извиниться. Не мне — ей. И не слова — дела. Позвони в чат, напиши всем. Скажи правду.
Ира кивнула, её глаза блестели — не от слёз, а от решимости.
— Да, мам. И мне прости. Я поверила тебе. Приехала с судом в голове. Но теперь… теперь я вижу. Поехали к ним. Вместе.
Людмила Петровна молчала долго, глядя на сына и дочь, и в этой тишине было что-то очищающее, как снег за окном, который укрывал город белым покрывалом. Наконец она кивнула, вытирая слёзы краем платка.
— Поехали. И.… костыль мой возьмите. Нога ещё ноет.
Они приехали к Алексею и Кате к вечеру — снег валил гуще, превращая дороги в белые ленты, а фары машин в мягкие шары света. Катя открыла дверь, не зная, чего ожидать: в её глазах мелькнуло удивление, когда она увидела не только мужа и сестру, но и свекровь, опирающуюся на Иру. В прихожей пахло ужином — запечённой рыбой с травами, который Катя приготовила на всякий случай, чтобы не сидеть с пустым желудком во время «разборок».
— Заходите, — сказала она просто, помогая Людмиле Петровне снять пальто. Её голос был ровным, без тепла или холода — нейтральным, как поверхность озера перед бурей. — Чай? Или сразу к делу?
Они прошли в гостиную, где на столе уже стоял чайник и тарелки с печеньем — простые, домашние, без изысков. Ира села первой, рядом с Катей, и в её жесте была поддержка: лёгкое касание плеча, взгляд, говорящий: «Я с тобой». Алексей усадил мать в кресло, а сам остался стоять, опираясь на спинку дивана, словно готовясь к чему-то тяжёлому.
Людмила Петровна сидела прямо, костыль у ног, и её руки, сложенные на коленях, слегка дрожали. Она посмотрела на Катю — долго, пристально, — и в этом взгляде было всё: вина, стыд, благодарность.
— Катюша, — начала она тихо, голос её был хриплым от волнения, но слова падали чётко, как камни в воду. — Я.… я пришла извиниться. Не по телефону, не через Лёшу — сама. За всё. За сплетни. За то, что ранила тебя. Ты… ты была моим спасением эти годы. А я.… я не видела. Зависть ослепила. Обида. Страх. Но это не оправдание. Прости меня, доченька. Если сможешь.
Катя сидела молча, глядя на свекровь, и в комнате повисла тишина, прерываемая только потрескиванием снега за окном — редким, уютным. Она не плакала, не обнимала — просто кивнула, медленно, и в этом кивке была не слабость, а сила: принятие, но на равных.
