— Алло, Лёша? — голос Людмилы Петровны был бодрым, как всегда, по утрам; она любила начинать день с «утренней зарядки» — серии звонков родственникам. — Как спалось? А Катя твоя уже проснулась? У меня тут соседка жалуется на давление, может, она опять поедет со мной к врачу? У неё же машина, удобно.
Алексей сжал кружку сильнее, чувствуя, как внутри закипает смесь вины и раздражения.
— Мам, привет. Нет, Катя не поедет. И вообще… нам нужно поговорить. О том, что ты говоришь родственникам. О Кате.
Пауза на том конце линии была долгой, слишком долгой. Он услышал, как мать откашлялась, а потом её голос стал обиженным, с той интонацией, которую он знал с детства — когда она «не понимает, в чём провинилась».
— О чём ты, сынок? Я ничего плохого не говорила. Просто поделилась, как есть. Катя же меня таскает по этим больницам, как собаку на поводке. А вчера опять забыла про мои таблетки — пришлось самой покупать. Тётя Нина права, она эгоистка, только о себе думает.
Алексей закрыл глаза, борясь с желанием повысить голос. Он представил Катю, которая вчера вечером, после их разговора, тихо плакала в подушку — не от злости, а от боли, от осознания, что её усилия обернулись против неё.
— Мам, это неправда. Катя годами помогает тебе. Возит, готовит, звонит. А ты… ты превращаешь это в сплетни. Почему? Почему не скажешь спасибо, а вместо этого — клевета?
Людмила Петровна фыркнула, но в этом звуке скользнула неуверенность.
— Клевета? Ой, Лёша, не преувеличивай. Я просто… устала. Одна живу, а вы молодые, счастливые. Ревную, может. Но она… она не ценит меня. Думает, что я обуза.
Разговор затянулся, перетекая в воспоминания матери о «трудных временах», о том, как она растила его одна после смерти отца — нет, отец умер недавно, но в её рассказах прошлое всегда смешивалось с настоящим. Алексей слушал, кивая, хотя она не видела, и обещал приехать вечером, чтобы поговорить лично. Когда он положил трубку, Катя уже стояла в дверях кухни, в халате, с растрёпанными волосами и вопросительным взглядом.
— Ну? — спросила она тихо, наливая себе кофе.
— Она отрицает. Говорит, что «просто поделилась». Но… я услышал в её голосе, что она знает. Приеду к ней сегодня, после работы. Хочешь со мной?
Катя покачала головой, садясь напротив.
— Нет. Это твой разговор. Мой — с собой. И с тобой. Но Лёша… если ничего не изменится, я серьёзно. Границы — это не слова. Это действия.
День Алексея на работе прошёл в тумане: встречи с клиентами, расчёты, звонки — всё казалось рутиной, под которой бурлили мысли. Он вспоминал, как Катя, ещё студентка, приезжала к его матери с цветами после их первой ссоры — «Чтобы она знала, что я её уважаю». Как она сидела ночами у постели свекрови во время той простуды два года назад, когда он был в командировке. А он? Он благодарил, но не замечал, как это выматывало её. К обеду он написал Кате: «Люблю тебя. Вечером всё обсудим». Ответ пришёл быстро: «И я тебя. Но жду не слов — перемен».
