— Да, Лёша, я говорила. И делала. Помнишь, как всё началось? Три года назад, когда твой отец ушёл, и она осталась одна в той двухкомнатной на окраине. Ты сказал: «Катя, она не справится, помоги, пожалуйста». И я помогла. Сначала — просто звонки по вечерам, чтобы она не чувствовала себя забытой. Потом — поездки в магазин, потому что «ноги болят, а лифт сломан». А потом… — Катя замолчала, глядя в окно, где фонари уже зажглись, отбрасывая золотистые блики на асфальт. — Потом это стало нормой. Каждую неделю — к врачу, потому что «давление скачет, а ты молодая, сильная». Каждые выходные — у неё, с пирогами и разговорами, чтобы «не грустила». А помнишь, как я брала отпуск, чтобы увезти её на дачу, потому что «город душит, а свежий воздух лечит»? Я скрашивала её одиночество, Лёша. Веселила. А она… она даже не заметила, когда это стало для неё обязанностью. Моей обязанностью.
Алексей сидел молча, перебирая в уме воспоминания, которые теперь казались ему в новом свете. Он всегда гордился своей женой: успешной бухгалтершей в небольшой фирме, с мягким характером и тёплой улыбкой, которая освещала их скромную жизнь. Катя была той, кто склеивал семью после трещин — после его ссор с матерью, после её усталости от работы. Но теперь он видел, как эти трещины накопились в ней самой, и вина кольнула его в грудь, острая и неожиданная.
— Я ценю это, Катя, правда, — сказал он тихо, накрывая её руку своей. Ладонь жены была прохладной, и он сжал её чуть сильнее, надеясь передать тепло. — Ты — золото. Мама без тебя… она бы пропала. Но давай не будем так резко. Может, поговорим с ней? Объясним, что тебе нужно время для себя. Для нас.
Катя медленно высвободила руку, не резко, но решительно, и посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было злости — только усталость и что-то ещё, похожее на облегчение, словно она наконец-то сбросила ношу, которую тащила слишком долго.
— Нет, Лёша. Не резко. Это не вспышка, это… кульминация. Сегодня я узнала кое-что. От тёти Нины, твоей двоюродной. Она звонила днём, поздравлять с днём рождения — моим, кстати, который твоя мама, как всегда, забыла. И между делом сказала: «Катюша, а что у вас там с Людмилой? Она всем рассказывает, что ты её эксплуатируешь, заставляешь ездить по врачам, чтобы потом хвастаться перед соседями своей ‘заботливостью’. И что ты даже не даёшь Алексею видеться с ней, потому что ревнуешь». Ревную? К твоей матери? После всего, что я сделала?
Алексей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он знал свою мать — Людмилу Петровну, женщину с острым языком и привычкой делиться «правдой» с родственниками за чаем. Но это… это было слишком. Он вспомнил, как на прошлой неделе она жаловалась ему по телефону: «Катя опять заставила меня к врачу тащиться, а сама даже кофе не налила». Но он списывал это на её капризы, на одиночество, которое делало её раздражительной. А теперь слова жены врезались в него, как осколки стекла.
