На том конце линии повисла пауза — Ира, всегда импульсивная, с её питерским акцентом и привычкой решать всё на ходу, явно не ожидала такого поворота. Алексей сидел неподвижно, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается, словно воздух перед грозой, густой и тяжёлый. Он смотрел на жену — на её прямую осанку, на то, как она держит телефон, не сжимая его до белизны костяшек, а спокойно, уверенно, — и впервые за эти дни ощутил не вину, а что-то новое: восхищение. Катя, его тихая Катя, которая всегда предпочитала мир переговорам, теперь стояла на страже их семьи, и это зрелище трогало его глубже, чем он мог выразить.
— Катя? — голос Иры в трубке был удивлённым, с ноткой подозрения, которую она не смогла скрыть. — Ладно… Хорошо. Поезд прибывает в полночь. Встречай, если хочешь. Но мама… она в истерике была. Говорит, ты её ненавидишь. Что из-за тебя Лёша даже звонить перестал.
Катя закрыла глаза на мгновение, всего на миг, чтобы собраться с мыслями, и в этом жесте Алексей увидел всю усталость, которую она прятала под маской спокойствия. За окном ветер шевелил голые ветви клёнов, бросая тени на стекло, и в их танце отражалась вся эта история — хрупкая, переменчивая, готовая сломаться от одного неверного слова.
— Я не ненавижу её, Ира, — ответила Катя ровным голосом, открывая глаза и встречаясь взглядом с мужем. — Напротив. Я любила её — как мать, как часть нашей жизни. Но любовь — это не односторонняя улица. И твоя мама… она перешла черту. Приезжай. Расскажу всё. И ты сама решишь, кто прав.
Она нажала отбой и положила телефон на стол, где он лёг с тихим стуком, эхом, отозвавшимся в тишине кухни. Ужин остывал нетронутым: тарелки с пастой, бокалы с вином, которые они разлили в ожидании спокойного вечера. Алексей потянулся к её руке, и на этот раз Катя не отстранилась — её пальцы переплелись с его, тёплые и надёжные.
— Ты уверена? — спросил он тихо, сжимая её ладонь. — Ира… она всегда на маминой стороне. Вспомни, как в прошлом году на Новый год они вдвоём нас отчитывали за «неправильный» подарок — за то, что не купили ей ту сумку, которую она хотела.
Катя улыбнулась — слабо, но искренне, и эта улыбка осветила её лицо, сделав его моложе, почти как в те дни, когда они гуляли по Арбату, держась за руки и мечтая о будущем, ещё не отягощённом семейными долгами.
— Знаю. Но если не теперь, то когда? Лёша, это не про Иру. Это про нас. Про то, чтобы наконец сказать: «Мы — семья. И мы устанавливаем правила». Если она приедет с предубеждением — пусть увидит правду своими глазами. А если… если она прислушается, то, может, и твоя мама услышит через неё.
