Алексей взял её сумку, жестом приглашая к машине, припаркованной неподалёку, и пока они шли по перрону, усыпанному снегом, он начал рассказывать — не торопясь, без эмоций, только факты. О заявлении Кати. О сплетнях в чате. О падении матери и их помощи. О том, как Катя годами была опорой, которую он, Алексей, принимал как воздух — необходимый, но невидимый. Ира слушала молча, шагая рядом, и только когда они сели в машину, а дворники смахнули снег с лобового стекла, произнесла:
— Чёрт, Лёша. Я думала… мама всегда такая драматичная. Но если это правда… почему ты раньше не сказал? Мы с ней в Питере по телефону болтаем, она жалуется: «Катя меня мучает, заставляет бегать по врачам». А я верила. Думала, ты молчишь, потому что «семейные дела».
Алексей завёл мотор, и машина мягко тронулась, вливаясь в поток утреннего трафика. Снег кружил за окнами, а он чувствовал облегчение — сестра не судила, не обвиняла. Она думала.
— Я не видел, Ир. Правда. Думал, это нормально — семья помогает. Но Катя… она не железная. И вчера, когда ты позвонила, она сказала: «Пусть приедет. Пусть увидит». Хочет, чтобы правда была на столе. Для всех.
Ира кивнула, глядя в окно, где Москва просыпалась под снегом: огни кафе, спешащие пешеходы, пар от кофе в картонных стаканчиках.
— Хорошо. Поедем к маме сначала. Поговорим с ней. А потом… к вам. С Катей. И без скандалов, Лёша. Обещаю.
Они приехали к матери к полудню. Квартира Людмилы Петровны встретила их запахом свежезаваренного чая и лёгким беспорядком — на столе крошки от хлеба, на диване плед, брошенный небрежно. Она сидела в кресле у окна, с книгой в руках, но глаза её были красными, а лицо — осунувшимся. Увидев детей, она встала, опираясь на костыль, и в её движениях была смесь радости и страха.
— Ирочка! Сынок! — воскликнула она, обнимая дочь крепко, почти отчаянно. — Как поезд? Не устала? А я тут… чайку налью.
Ира обняла мать в ответ, но отстранилась мягко, усаживая её обратно в кресло.
— Мам, садись. Мы не на чай. Мы поговорить. О Кате. О том, что ты наговорила.
Людмила Петровна замерла, костыль в её руке дрогнул, и она опустилась в кресло медленно, словно под тяжестью слов дочери. Алексей сел напротив, на стул у стола, а Ира — на диван, скрестив ноги. Комната, такая знакомая — с фотографиями на стенах, с сервантом, полным фарфоровых безделушек, — вдруг показалась тесной, полной невысказанного.
— Я.… я не хотела, — начала мать тихо, глядя в пол, где ковёр с выцветшим узором хранил следы от костыля. — Просто… обида взяла. После того разговора с Лёшей. Он сказал: «Катя устанавливает границы». А я подумала: «Границы? Это значит — дверь захлопывается». И Ире… позвонила. Сказала, что она меня ненавидит. Что из-за неё сын отстранился. Но это… это не так. Я знаю.
Ира наклонилась вперёд, её рыжие волосы упали на лицо, и она убрала их нетерпеливым жестом.
— Мам, почему? Почему не спросить прямо? Катя — не враг. Она три года тебе опора была. Лёша рассказал: поездки, звонки, даже отпуск брала. А ты… сплетни. В чате, по телефону. Зачем?
