— Это… это невозможно, — пробормотал он, вставая и начиная ходить по кухне. Шаги эхом отдавались в тишине, прерываемой только тиканьем настенных часов. — Мама не могла… Она же любит тебя. Говорит, какая ты хорошая невестка.
— Любит? — Катя покачала головой, и в её голосе мелькнула грусть. — Может, и любит. По-своему. Но за спиной — другое. Тётя Нина не солжёт, она сама в шоке была. Сказала, что на семейном чате в — том, где все тёти и дяди — твоя мама выложила целую историю. О «бедной вдове, которую невестка использует как прислугу». И фото приложила — меня за рулём, с ней на пассажирском сиденье, и подпись: «Вот так ‘помогают’ теперь». Лёша, я возила её не для фото. Я возила, потому что ты просил. Потому что она — твоя мать, и я хотела, чтобы наша семья была целой.
Алексей остановился у окна, глядя на улицу, где прохожие спешили домой под зонтами — дождь моросил, не сильный, но упорный, как эта ситуация. Он вспомнил все те поездки: Катя за рулём их старенького «Рено», мать на переднем сиденье с сумкой лекарств, разговоры о погоде, о ценах в аптеке, о том, как «в наше время было проще». Он всегда был благодарен Кате, но слова — это одно, а осознать масштаб… Теперь он видел: жена не просто помогала, она жертвовала своим временем, своими выходными, своей энергией. А он? Он принимал это как должное, потому что «семья — это так надо».
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец, поворачиваясь к Кате. Его голос окреп, но в нём всё ещё дрожала неуверенность. — Завтра же. И с родственниками тоже. Это… это неправда. Я объясню.
Катя кивнула, но в её глазах не было облегчения — только тихая решимость. Она встала, подошла к плите и начала готовить чай, движения её были размеренными, привычными, но теперь в них сквозила новая независимость.
— Хорошо. Поговори. Но знай, Лёша: это не про один разговор. Это про границы. Я люблю тебя, и твою маму уважаю — за то, что вырастила такого сына. Но я не её дочь, не её служанка. Я — твоя жена. И с этого дня… с этого дня я выбираю себя. И нас.
Они просидели за кухонным столом до поздней ночи, попивая чай с мятой, который Катя заварила, чтобы успокоить нервы. Разговор перетёк в воспоминания — сначала тяжёлые, о тех моментах, когда помощь свекрови становилась бременем, а потом и лёгкие, о их свадьбе, о том, как они встретились в университете, где Катя училась на экономиста, а Алексей — на инженера. Он держал её за руку, и постепенно тепло возвращалось, но под ним тлела тревога: что скажет мать? Примет ли она правду, или, как всегда, перевернёт всё с ног на голову?
Утро следующего дня выдалось солнечным, редким для ноября в Москве. Лучи пробивались сквозь шторы в их спальне, где Катя ещё спала, утомлённая вчерашним вечером. Алексей проснулся первым, лёгкий озноб пробежал по спине при мысли о предстоящем звонке. Он накинул халат и вышел на кухню, где уже варился кофе — автоматика, которую Катя включила на таймер. Сидя за столом с кружкой в руках, он набирал номер матери, пальцы слегка дрожали.
