Они не стали доедать ужин — аппетит пропал, уступив место тихому разговору у окна, где Катя, опираясь на подоконник, делилась воспоминаниями, которые раньше держала при себе. Она рассказала о тех ночах, когда, вернувшись от свекрови после очередной «экстренной» поездки в аптеку, садилась за компьютер и дописывала отчёты до утра, чтобы не подвести фирму. О выходных, которые они планировали провести в Подмосковье, но отменяли из-за «внезапной» мигрени Людмилы Петровны. О том, как однажды, в день их с Алексеем годовщины, она вместо романтического ужина сидела у постели свекрови с бульоном, потому что «никто другой не поможет». И в каждом слове не было упрёка — только тихая грусть, которая теперь, наконец, выходила наружу, как река после долгой зимы.
Алексей слушал, и с каждым её словом в нём росло осознание: он не просто недооценил её усилия — он их не видел. Видел только результат: мать довольная, семья «связана», а Катя — всегда улыбающаяся, всегда готовая. Но теперь, глядя на неё в полумраке комнаты, освещённой только лампой над столом, он понимал: эта улыбка стоила ей сил, которые могли бы пойти на их двоих, на их мечты о путешествиях, о детях, о тихих вечерах без чужих теней.
— Я возьму выходной завтра, — сказал он наконец, когда она замолчала, и в его голосе была новая твёрдость, рождённая этой ночью. — Встречу Иру сам. А ты… отдыхай. Пожалуйста.
Катя кивнула, прижимаясь к его плечу, и они стояли так долго, слушая, как тикают часы и шелестит ветер за окном, пока сон не сморил их в обнимку на диване — слишком уставших для постели.
Утро пришло с серым небом и лёгким снегом — первым в этом сезоне, который ложился на асфальт мягкими хлопьями, превращая московские улицы в акварельную картину. Алексей уехал на вокзал рано, оставив Кате записку на холодильнике: «Люблю. Вернусь с новостями. Целую». Она прочитала её, улыбаясь, и впервые за неделю позволила себе роскошь — чашку кофе в постели, с книгой, которую откладывала месяцами. Страницы шелестели под пальцами, а снег за окном кружил, как мысли, которые теперь, в тишине, обретали форму: «Я не жертва. Я — женщина, которая выбирает. И это мой выбор».
Алексей ждал на перроне, кутаясь в шарф, который Катя связала ему прошлой зимой — простым узором, но с такой теплотой в каждом стежке. Поезд из Питера прибыл с опозданием, и когда Ира вышла из вагона — высокая, с рыжими волосами, собранными в хвост, и сумкой через плечо, — её лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. Она увидела брата и направилась к нему быстрым шагом, но в глазах мелькнуло сомнение.
— Лёш, — сказала она, обнимая его коротко, по-сестрински, но без обычной теплоты. — Что за цирк? Мама всю ночь плакала. Звонила мне в два часа: «Ирочка, они меня бросили. Катя её убедила, что я — обуза». Ты веришь в это?
