Вечер застал его у двери материнской квартиры — старой хрущёвки на Юго-Западе, где пахло всегда одинаково: борщом, лекарствами и лёгкой пылью от ковров. Людмила Петровна открыла дверь с улыбкой, но глаза её были настороженными.
— Сынок! Заходи, я как раз чай заварила. Катя не с тобой?
— Нет, мам. Только я. Нам нужно поговорить. По-настоящему.
Они сели за кухонный стол, накрытый скатертью в клетку — из его детства. Мать налила чай, добавив ему сахара, как он любил, и села напротив, сложив руки на коленях. В её позе была привычная властность, но под ней — трещина, которую Алексей заметил сразу.
— Я знаю, о чём ты, — начала она первой, к его удивлению. — О тех разговорах с родственниками. Но Лёша, я не хотела зла. Просто… одиноко. А Катя… она такая правильная, такая успешная. А я — старая больная женщина. Зависть берёт. И обида. Она помогает, да, но как будто по обязанности. Ни разу не обнимет, не скажет «мамочка». А я. я её так ждала, невестку-дочку.
Алексей слушал, и слова матери проникали в него, как вода в сухую землю. Он видел её не как врага, а как женщину, сломленную годами: вдову, потерявшую опору, мать, боящуюся одиночества. Но это не оправдывало клевету, не стирало боль Кати.
— Мам, — сказал он мягко, но твёрдо, — Катя любит тебя. По-своему. Она не из тех, кто сюсюкает, но она делает больше, чем слова. Годами. А ты… ты ранишь её. Распространяешь ложь. Почему не поговоришь со мной? Или с ней?
Людмила Петровна опустила глаза, помешивая чай ложечкой. Звук металла о фарфор был единственным в тишине.
— Гордость, сынок. Гордость и страх. Что если она уйдёт? Что если вы меня бросите? Я думала… если скажу всем, как она «плохо» со мной, то вы… вы меня пожалеете, оставите.
Алексей встал, обошёл стол и обнял мать — впервые за долгое время по-настоящему, не формально. Она заплакала тихо, уткнувшись в его плечо, и слёзы эти были как прорыв дамбы: годы сдерживаемых эмоций хлынули наружу.
— Мы не бросим, мам. Никогда. Но так нельзя. Катя — часть семьи. И ты обидела её глубоко. Тебе нужно извиниться. Перед ней. И перед родственниками.
Мать кивнула, вытирая слёзы платком — старым, вышитым вручную.
— Извинюсь. Завтра же позвоню тёте Нине, разберусь с чатом. А Кате… скажи, что я жду её. С пирогом. И.… спасибо ей. За всё.
Алексей ушёл поздно, с сердцем, полным смешанных чувств: облегчения, что разговор прошёл не в скандал, и тревоги, потому что знал — слова матери могут остаться словами. Дома Катя ждала его с ужином — простым, но тёплым: гречка с овощами, салат, чай. Она выслушала его рассказ молча, кивая, и только когда он закончил, сказала:
— Хорошо. Если она позвонит — поговорю. Но Лёша… это не конец. Я серьёзно насчёт границ. Больше никаких автоматических «да» на её просьбы. Ты — сын, ты и помогай. А я. я буду помогать, но на своих условиях. Когда смогу. Когда захочу.
Он обнял её, чувствуя, как тело жены расслабляется в его руках, и прошептал:
— Согласен. И прости меня. За то, что не видел.
